Чтение онлайн

Ладно, Шурик, давай сменим тему, чувствую, весьма она тебе неприятна. Пишу только потому, что ты сам у меня спросил про (тебя же цитирую) "опыт общения с подобными людьми". Вот я его и сообщил.

Всё. Меняем пластинку. Тем более, что никакого другого опыта у меня нет и быть не может…

Только что взглянул на часы, а там как раз по нулям: 00-00 мин.

Но радиостанция "Москва 101", которой я сейчас внимаю, (в наушниках, естественно, – не зверь же я, чтобы всю общественность будить) гимн в 24-00 слушателям не выдаёт. Станция сия, по-видимому, контролируется братвой, ибо ровно в полночь, запиликала гармошка, и раздался разухабистый шансон про одесский огонек и про некого господина в котелке, который после отсидки в состоянии легкого опьянения вышел на одесский перрон.

Впрочем, это еще не апогей гимнюшного беспредела. В первую ночь нового тысячелетия, ровно в 24-00 по Московскому времени, когда вся

Россия поднялась в едином порыве с бокалом Советского шампанского под величественную музыку Александрова, мы здесь оказались заложниками жалких фигляров из радиостанции "Эхо Москвы". Дело в том, что в эту новостолетнюю ночь серверы практически всех российских радиостанций в интернете были перегружены и постоянно западали. Мгновенье поиграют и – тишина на пару минут.

Оно и понятно: вся русская диаспора земного шара сразу к ним подключилась, чтобы выпить под куранты и постоять под старо-новый гимн. Мы же здесь не Рыбаковы, которые под оный гимн демонстративно не встают, ибо совсем недавно под него 15 лет сидели. Не знаю, как у других, а у меня под новый-старый гимн встаёт. Проверено. Встаёт, поскольку я жизнью своей другого гимна просто-напросто не заслужил.

Да и на какой гимн может иметь право бывший старший контрольный редактор Издательства АПН? На "Боже Царя Храни"? Как бы ни так! Для этого надо было посидеть вместе с Рыбаковым, а не редактировать во времена его отсидок бессмертные творения Леонида Ильича и прочие партийные документы в переводе на португальский язык.

В общем, "Эхо Москвы" почему-то оказалась единственной радиостанцией, которая в этот торжественный момент не западала и работала бесперебойно, так что я вынужден был на ней остановиться. И вот ровно в московскую полночь, сиречь в 16-00 по

Восточно-американскому времени раздалась величественная, но совершенно незнакомая мелодия с торжественными, но совершенно непонятно откуда взявшимися словами. А мы все, 8 персон, стоим, как мудаки, с бокалами немецкого игристого по 10 канадских долларов бутылка и не въезжаем..

Стоим в полном обалдении и никак не можем догнать, подо что это мы чисто конкретно стоим? Но когда музыка отыграла, диктор разъяснил базар. "Вы, – говорит, – только что прослушали гимн, написанный

Аллой Борисовной Пугачевой на слова Ильи Резника. Это был наш новогодний прикол!" Представь себе то состояние стресса, в котором мы все оказались!

А вот теперь – еще об одном потрясении последних дней. Получил я неделю назад письмо по Интернету от бывшего АПН-овского коллеги и другана Вальки Успенского, вернувшегося в 91 году, после развала нашего издательства в родной город на Неве. Ужасные вещи тот мне про свою жизнь рассказал:и в озере он под лед проваливался, тонул, и машину у него угоняли, и дачу бомжи раскурочили, поджечь пытались, и грабители-наркоманы нападали, и менты по ошибке забрали, да пол дня в камере продержали, даже не извинившись. Всего лишь за пару предновогодних месяцев, чего только не испытал человек! Так это уже не жизнь, – написал я Вальке, – это уже – сериал. Неужто, вы все там такими сериалами живете, – спросил я, – когда покидаете Интернет?

Выходите из него и прямо попадаете в улицы разбитых фонарей бандитского Петербурга. А не выходить, как я понимаю, себе дороже, когда каждый интернетовский час – доллар. Вот и не знаю я, после письма Успенского, то ли благодарить судьбу за спокойную старость, то ли сетовать на нее за то, что жить могу лишь в Интернете, а вне его жизни мне нет. Только – существование, которое жизнью можно назвать весьма условно. Чтобы разрешить эту дилемму, пытаюсь мысленно перенестись назад лет этак на двадцать с хвостиком и с тех позиций понять, какую же старость я получил на сегодняшний день.

Таким образом, вспомнил я себя в феврале 1978 года, сидящим за столом редакции изданий на португальском языке издательства

"Прогресс", на втором этаже Смоленской площади, прямо напротив МИДа и над магазином "Обувь". Впереди от меня столы Бена Ковальского и

Вячеслав Михалыча Алёхина, сзади – Лехи Рябинина, а рядом слева сидит Танюша Карасева, с которой мы договариваемся жарким шепотом об очередном траханье на сегодняшний вечер. Я весь в работе, редактирую перевод на португальский язык книги Л.И. Брежнева "Целина". При этом читать и редактировать сей великий труд, мне почему-то, совершенно не хочется. Однако надо. А в сумке у меня тщательно завернутая в три слоя газет лежит тоже переведенная на португальский (только не нами, а в Лиссабоне) знаменитая книга Хендрика Смита The Russians

"Русские", которую ужасно тянет начать изучать, прямо сейчас. Однако нельзя. Подобную книженцию светить – себе дороже, за неё можно крепко получить мешалкой по определенному месту. К тому же зав. редакции тов. Больших не дремлет. Впрочем, он ко мне благосклонен.

Доверие даже оказал, поручил выступить сегодня в конце рабочего дня на политсеминаре по обсуждению литературного творчества дорогого товарища Л.И. Брежнева. Я и выступил с кратким десятиминутным докладом о необходимости внимательнейшим образом изучать творческое наследие классиков мирового коммунизьма в лице горячо любимого

Леонида Ильича.

Спокойно так, даже с оттенком вдохновения, рассказал аудитории о высоко художественных качествах и всемирном историческом значении гениальных произведений "Целина" и "Малая земля". Причем без всяких там рвотных рефлексов и блевотных ощущений, описаниями которых сплошь заполнены страницы моего личного дневника тех лет. Ибо прекрасно знал, где можно рвотные позывы испытывать, а где нельзя никак. А тут как раз такой случай и был, что никак. Посему говорил вдумчиво, серьезно и Танюшке не подмигивал, как она ни хихикала.

Даже в словах "генеральный секретарь Центрального комитета

Коммунистической партии Советского Союза, председатель президиума верховного совета СССР" буквы не глотал, а все выговаривал, как положено. Тем более, что придавала мне силы и куража одна мысль. За час до семинара мы с Лёхой, Витькой Федоровым и Вячеслав Михалычем

Алёхиным скинулись и прикупили пару фуфырей Старорусской. Так что, как только вся эта хренотень кончилась, оприходовали их в пивняке напротив выхода из метро Смоленская Филевской линии, под беляши, купленные в гастрономе Смоленский и анекдоты про дорогого Леонида

Ильича, которые я тогда классно умел рассказывать, брежневским голосом. Народ до икоты хохотал.

Оприходовали, залакировали пивком, закусили беляшами и разъехались. Кто куда, а я к Танюше в Нагатино с бутылью югославского вермута Истра. А по дороге, пока ехал, стиснутый в вагоне метро, забродила у меня в крови порция Старорусской с разбавленным пивом и подвигла на некий филосовско-лирический лад.

Представилось, вдруг, что не вечно будет мне 37 лет, когда-то в один прекрасный день, стукнет шестьдесят. И заглушить эту мысль на корню югославским вермутом Истра в переполненном вагоне между Киевской и