Чтение онлайн

Пассажиров швыряло от борта к борту, многие оставили всякие попытки удержаться на ногах. Принцесса Кастелчичала, чей муж должен был вот-вот получить назначение послом в Лондон, при падении поранила голову о край адмиральского буфета. Шестилетний принц Альберто бился в конвульсиях. Князь Эстергази, замаливая грехи, швырнул в бушующее море драгоценную табакерку с изображением своей обнаженной возлюбленной. Сэра Джона Актона стошнило при виде кормилицы, дающей грудь венценосному младенцу. Леди Гамильтон, записывал впоследствии один из офицеров экипажа, металась в поисках мужа: его нигде не было видно. «В конце концов она обнаружила его в каюте сидящим на кровати, с заряженными пистолетами в обеих руках. В ответ на испуганный возглас ее светлости он спокойно вымолвил, что не желает умирать под бульканье соленой воды в горле, потому, как только корабль станет тонуть, спустит курок».

Сама леди Гамильтон, вместе с хлопочущей с ней ее матерью, вела себя безупречно. Она ухаживала за больными, набросила королеве на ноги кашемировую шаль — подарок Нельсону от Порты, в свою очередь, презентованную им Эмме. Когда обнаружилось, что в предотъездной суете забыли упаковать королевские простыни, она отдала семье ее величества все свои постельные принадлежности, отказавшись ложиться сама. Леди Гамильтон нянчила принца Альберто, у нее на руках на следующий день он и скончался.

Ранним утром 26 декабря 1798 года «Передовой» с королевским штандартом на мачте, сопровождаемый флагманским судном адмирала Карачьоло, вошел в бухту города Палермо. Королева, совершенно не находящая себе места после утраты ребенка, поспешно сошла на берег и, в сопровождении Нельсона, под непрекращающимся снегом, уехала в крытом экипаже за город, в палаццо Чолли, мрачный, темный, насквозь промерзший и почти пустой — в нем не оказалось ни мебели, ни ковров в спальне, не было даже камина; а окна и двери не закрывались. «Лучше уж умереть», — прошептала Мария Каролина.

Ее муж, сошедший с корабля несколько позже, жил лишь ожиданием охоты в дворцовом парке. Не терпелось ему и оказаться подальше от жены: он клял ее на чем свет стоит за то, что она втянула его в эту несчастную войну с французами. А ее приятельница леди Гамильтон вызывала у него ненависть, и он грозился выбросить ее в окно. «Твоему отцу все едино, — говорила королева своей дочери императрице. — Пусть готтентоты хоть Неаполь захватят! Он о нем и не думает».

Проведя несколько далеко не лучших дней в палаццо Чолли, Гамильтоны и Нельсон переехали в виллу Бастьони, где до сэра Уильяма, страдающего от лихорадки, вызванной, как он считал, простудой и разлившейся желчью, дошла обескураживающая весть: судно, где находилась его драгоценная коллекция ваз, потерпело крушение недалеко от Сицилии, и единственным сохранившимся грузом оказался гроб с забальзамированными останками адмирала лорда Шулдэма [23] . Найты нашли себе комнатенку в затрапезной гостинице прямо напротив тюрьмы, откуда всю ночь доносились стоны узников, сопровождаемые печальным наигрышем гитары.

В первые недели 1799 года Нельсона часто посещала мысль о смерти. «Я готов покинуть эту юдоль печали, — писал он Александру Дэвисону, — и если кому и завидую, то только тем, у кого есть участок земли размером шесть футов на два». А из письма леди Паркер следует: состояние его здоровья таково, что, если в ближайшее время не наступит резкого улучшения, «можно смело утверждать — в самом непродолжительном времени я отправлюсь туда, откуда не возвращаются». Впрочем, все в воле Божьей. «После событий (при Абукире), — продолжает Нельсон, — я едва выжил… А сейчас мне хуже, чем когда-либо: душа моя получила такой удар, от которого я вряд ли оправлюсь… Вы и не узнаете меня при встрече». Адмиралу Гуделлу Нельсон пишет: «Всем нам очень плохо, всех одолевает тоска… Когда же все это закончится?» Страдая от приступов тошноты, разлития желчи, запоров, а также сердцебиения и одышки, принимаемой мнительным адмиралом за симптом болезни сердца, Нельсон, наряду с депрессией, постоянна впадал в раздражительность [24] . Мучили его и постоянные головные боли, вызванные, возможно (во всяком случае, такие предположения часто высказывались), недавним ранением вкупе с полночными застольями и непривычной диетой, провоцирующими вспышки раздражения и чрезмерно резкие суждения — всем вскоре бросившиеся в глаза [25] . Сэр Уильям Гамильтон, будучи и сам нездоров, да к тому же остро переживавший утрату своей драгоценной. коллекции, душевного состояния адмирала облегчить не мог. И даже присутствие леди Гамильтон, почти все время проводившей с безутешной королевой, порой больше раздражало его, чем радовало.

По крайней мере такое впечатление сложилось у капитана Прайса Локарта Гордона, шотландца, в тот год оказавшегося в Палермо и сопровождавшего в путешествиях по свету беспомощного калеку лорда Монтгомери. Гордона задело то, что его подопечного не пригласили остановиться в палаццо Палагония, хотя, помимо Гамильтонов, миссис Кадоган и Нельсона, там уже жило несколько приезжих. Но на ужин туда их как-то пригласили, и у него появилась возможность понаблюдать за Нельсоном (часть вечера тот провел, сидя на углу стола и что-то записывая) и за леди Гамильтон, вошедшей в зал, опираясь на руку мужа, при этом ее «черные как вороново крыло волосы падали на полную грудь и пышные плечи». «По завершении церемонии представлений, — продолжает Гордон, — леди Гамильтон принялась негромко, переходя с ланкаширского диалекта на итальянский язык и обратно, пересказывать свои несчастья, упования, страхи, печали, связанные с состоянием ее возлюбленной королевы и утратой славного неаполитанского палаццо со всем его содержимым, попавшим в руки гнусных республиканцев. Мы кинулись утешать ее светлость, заверяя в том, что все имущество посла благополучно дошло до английских берегов и в ближайшие дни будет переправлено сюда. Правда, как впоследствии выяснилось, она все это уже прекрасно знала… По ходу увлекательной беседы ее светлость обнаружила — она является кузиной лорда Монтгомери: «Скажи, сэр Уильям?» Его светлость поклонился в знак согласия».

Потом к Гордону подошел Нельсон и, «отпустив пару ничего не значащих реплик, спросил: «А вы, сэр, слышали о Нильском сражении?.. История, сэр, не знает ничего подобного, и уникальность битвы определяется тремя вещами: во-первых, она развернулась ночью, во-вторых, мы сражались, стоя на якорях, и в-третьих, победу одержал однорукий адмирал»».

Каждый из аргументов Гордон принимал «с глубоким поклоном». Однако же, продолжает он, «прозвучи его речь после ужина, я бы решил, будто наш герой перебрал шампанского».

А на следующий день после ужина довольно странно повела себя леди Гамильтон. Прибыл гонец с посланием от турецкого султана. Леди Гамильтон посоветовала Нельсону надеть подарки султана — ментик и «Челенк». Тот сразу согласился. «Вошел мусульманин, — рассказывает Гордон, — и, едва увидев его светлость, рухнул наземь, отдавая большой салям… Леди Г., пользуясь услугами переводчика, грека из посольства, принялась заигрывать с дикарем-турком, и тот получил приглашение на ее завтрашний званый ужин».

За ужином турок, накачиваясь ромом, «не подпадавшим под запреты пророка», развлекал леди Гамильтон историями своих подвигов. «Вот этим самым кинжалом, — говорил он, — я за день обезглавил двадцать французских пленников! Смотрите, на нем еще сохранились следы крови». У леди Гамильтон, внимательно слушавшей перевод, продолжает Гордон, «глаза разгорелись». «А ну-ка, а ну-ка, дайте мне взглянуть насей славный меч!» Турок повиновался. Миледи взяла оружие в свои прекрасные руки, унизанные кольцами, и, глядя на пятна запекшейся якобинской крови, поцеловала его и передала кинжал герою Нила. Миссис Чарлз Лок, красавицу жену нашего генерального консула, сидевшую напротив турка, разыгравшаяся сцена страшно перепугала (ко всему прочему она была на сносях): бедняга упала в обморок, и ее пришлось унести из комнаты. Впрочем, ее светлость заявила, что все это дамские штучки, и не сделала ни малейшей попытки помочь гостье. На самом деле она завидовала ее красоте и даже распространяла слухи, будто, являясь сестрой покойного лорда Э.Ф. (Эдварда Фицджералда, ирландского повстанца, недавно умершего от ран в Ньюгейтской тюрьме), та наверняка испытывает симпатии к якобинцам.

Многие за столом подхалимски зааплодировали леди Гамильтон, но, продолжает Гордон, «кое-кто заскрипел зубами и достаточно громко произнес «позор». Адмирал побледнел и смущенно опустил голову. Лорд Монтгомери поднялся и вышел из комнаты. Я поспешил следом. Бедному Нельсону можно было только посочувствовать».

Муж миссис Чарлз Лок, недавно назначенный на свою должность, обидчивый и весьма самодовольный дипломат, составил о леди Гамильтон мнение более худшее, нежели капитан Гордон. Она представлялась ему «жеманной, с развитым хватательным инстинктом, вульгарной дамой», обладающей «безграничной властью» над лордом Нельсоном, и он считал — «безумная любовь» к ней сделала адмирала «посмешищем всего флота».

Действительно, Нельсон со всей очевидностью страстно, до безумия, влюбился в Эмму, чья чувственность порабощала его не меньше, чем материнская забота, с которой она относилась к человеку, потерявшему родную мать в девятилетнем возрасте. Пока сэр Уильям недомогал и почти все время проводил в кровати, леди Гамильтон и лорда Нельсона повсюду видели вместе. При исполнении знаменитых «Позиций» он взирал на нее с нескрываемым восторгом и восхищением, хоть и выглядела она теперь, изрядно располнев, не так соблазнительно, как раньше. Он сидел рядом с Эммой, поглощая шампанское бокал за бокалом, когда она играла по ставкам, как правило, неблагоразумно высоким (нередко проигрыш составлял до пятисот фунтов за вечер). Муж, по слухам, предостерегал ее, как бы по его смерти она не осталась нищей.