Чтение онлайн

«Волосы он зачесывает набок, — пишет журналист, видевший Нельсона на улицах Граца, где тот прогуливался с леди Гамильтон, в сопровождении Фатимы, нубийской служанки, купленной им в Египте. — Отсутствие глаза не так заметно, как отсутствие правой руки, поскольку ему приходится пристегивать пустой рукав к кителю… Вид у него бледный и осунувшийся».

Неотесанный Том Аллен тепло пожал протянутую ему для поцелуя королевскую руку: «Здравствуйте, господин король» — и попенял хозяину, пьющему шампанское: «Смотрите, как бы не заболеть». Действительно, шампанское Нельсон употреблял в изрядных количествах, хоть в Вене его запрещалось продавать. Когда погреба гостиницы, где он остановился «Гастхоф Аллер Бидерменнер», — опустели, Франсис Оливер, англичанин — житель Вены, взятый Нельсоном секретарем и по совместительству переводчиком, отправился в винную лавку пополнить запасы. Хозяин заявил, будто шампанского у него нет, но как-то неуверенно. Узнав же, что это заказ великого адмирала, он тут же предложил несколько ящиков и не взял денег.

Сорок второй день рождения Нельсона отпраздновали 29 сентября 1800 года в Праге. Гостиницу, где он остановился, «Ротес-Хаус», по этому поводу ярко осветили. Жест, вспоминает мисс Найт, вызвавший не такой уж большой восторг, когда выяснилось — расходы на иллюминацию включены в счет. Почетный гость «Ротес-Хаус» произвел весьма неприглядное впечатление, по крайней мере на одного из немцев. Отмечая его «прямой нос, твердый взгляд и уверенность в себе — уверенность большого полководца, написанную на его лице», данный немец в то же время утверждает: «На вид Нельсон — личность совершенно незначительная… Трудно даже вспомнить, встречался ли мне ранее столь же жалкий мешок с костями и такая же ссохшаяся фигура… Он редко открывает рот, говорит только по-английски и почти не улыбается… Леди Гамильтон обращается с ним, как любящая сестра, часто берет его за руку, нашептывает что-то на ухо, и тогда губы его искривляются в отдаленном подобии улыбки. Грудь у него вся в звездах и медалях».

В честь Нельсона эрцгерцог устроил во дворце прием, где леди Гамильтон спела гостям «Боже, храни короля» — национальный гимн, приобретший особенную популярность в годы правления деда Георга III: тогда в нем усматривали символ верности королю и сопротивления якобитам. Исполнила леди Гамильтон и две-три песенки на слова мисс Найт, всегда готовой набросать по такому случаю несколько стихотворных строк и вообще, по свидетельству некоего явного недоброжелателя, открывала рот лишь затем, чтобы сказать что-нибудь приятное близким ей людям.

В конце сентября адмирал и его спутники отбыли из Праги в Дрезден, где для них сняли апартаменты в «Отель де Полонь». Пост британского посла в Дрездене занимал младший брат лорда Минто, большой сноб по натуре, Хью Элиот, бывший весьма низкого мнения о леди Гамильтон и не намного более высокого о ее возлюбленном. «Она еще завоюет сердце принца Уэльского, человека в суждениях своих столь же вульгарного, как она сама, — пророчествовал Элиот, — и сыграет большую роль в жизни Англии». И здесь он нашел близкого союзника в лице англичанки, жившей в это время в Дрездене. Речь идет о хорошенькой вдовушке Мелесине Сен-Джордж, оказавшейся в гостях у Элиота на следующий день после появления адмирала со спутниками в Дрездене. «Лорд Нельсон явно занят исключительно леди Гамильтон, как, впрочем, и она сама», — отмечала миссис Сен-Джордж. Она вынуждена была признать, что у ее соседки по столу — тонкие черты, зубы «ослепительно белые», «хорошее», при всей «гигантской» полноте, сложение, а светло-голубые глаза, несмотря на дефект в виде коричневого пятнышка в одном из них, на редкость выразительны. Но при всем том она «невероятно embonpoint (полная)», у нее «отвратительные» ноги, «неловкая» походка, волосы «сальные и слишком короткие, а прическа, как у старухи», платье «безвкусное, вульгарное, слишком тяжелое и совершенно ей не идущее», «талия сходится с плечами». Шестимесячную беременность Эммы никто не заметил.

«Она решительна, прямолинейна, резка, самонадеянна и тщеславна», — заключает миссис Сен-Джордж, нимало не переменившая своего мнения после того, как познакомилась с леди Гамильтон поближе. Она «тщеславна до глупости, и обстоятельства рождения и воспитания наложили на нее такой отпечаток, который не стерли даже пятнадцать лет жизни в хорошем обществе. На мой взгляд, ею движут по преимуществу тщеславие, алчность и любовь к вкусной еде. Она обнаруживает большой интерес к подаркам, и в Дрездене, используя обычные уловки и умение обаять мужчин, она таких подарков получила немало».

Что же касается лорда Нельсона, то это «невысокого роста мужчина, совершенно лишенный чувства собственного достоинства… Леди Гамильтон вертит им как угодно, а он охотно повинуется — такой покорности и преданности я, по правде сказать, прежде не видела. Сэр Уильям стар и дряхл и целиком поглощен своей женой; сегодня (3 октября) он только и рассыпался в похвалах ей… Миссис Кадоган, мать леди Гамильтон, представляет собою… ну, в общем, то, что и можно было ожидать.

После ужина леди Гамильтон исполнила несколько песен в честь лорда Нельсона, написанных мисс Найт. Ему откровенно курят фимиам, а он, кажется, с наслаждением вдыхает запахи».

На очередном ужине у Элиотов гости, намереваясь подразнить скучных и привередливых хозяев, кажется, несколько перепили и повели себя вызывающе. Леди Гамильтон объявила, будто обожает шампанское, и принялась осушать бокал за бокалом. Лорд Нельсон, практически от нее не отставая, «громче обычного (по свидетельству той же миссис Сен-Джордж) требовал гимнов в свою честь». Исполнение кончилось, как это принято у моряков, возгласами «гип-гип-ура» и бокалом до дна — обычай, новый для миссис Сен-Джордж.

«Бедный мистер Элиот, опасаясь, как бы дело не зашло еще дальше, — продолжает она, — попытался было остановить поток шампанского, и, хоть не без труда, ему это в какой-то степени удалось. Но к тому времени лорд и леди, или, как он их называет, Антоний и Молл [34] Клеопатра, уже изрядно набрались».

Миссис Сен-Джордж ушла, не дождавшись конца вечера, и Хыо Элиот впоследствии рассказывал ей, как после ее ухода леди Гамильтон совершенно разошлась и принялась танцевать тарантеллу. Лорд Нельсон, сопровождая представление возгласами «К черту миссис Сиддонс!», выказывал свое восхищение на ирландский манер, совершенно не поддающийся описанию… Сэр Уильям в этот вечер тоже демонстрировал чудеса бодрости, прыгая по комнате и принимая самые нелепые позы. Многочисленные ленты и звезды, украшающие его костюм, взлетали до потолка… Леди Гамильтон порывалась отправиться во дворец, а миссис Элиот ее отговаривала, ссылаясь на царящую там скуку. К тому же курфюрст никогда не дает обедов и ужинов. «Что? — вскричала леди Гамильтон. — Вообще никогда не жрет?» Поскольку супруга курфюрста отказалась ее принимать ввиду прошлого «непристойного поведения», от официальных приемов на время пребывания англичан в Дрездене почли за благо отказаться. «Ну да, понятно, — насмешливо заявил Нельсон, — леди Гамильтон, глядишь, все погреба курфюрста опустошит». Тем не менее он вынужден был отправиться во дворец один — «целое созвездие крестов и орденов», по определению миссис Сен-Джордж. Леди Гамильтон пришлось довольствоваться ужинами, концертами, театральными представлениями и домашними приемами. В ходе одного из них она проявила особую приветливость к миссис Сен-Джордж, описанную той впоследствии следующим образом: «Леди Гамильтон выказывала мне всяческие знаки расположения, каковые мне всегда кажутся даже более необычными, чем определенного сорта любовь».

Словом, Элиоты и миссис Сен-Джордж отнюдь не огорчились, когда леди Гамильтон и ее свита вернулись под балдахины своей барки для продолжения путешествия вниз по Эльбе. Миссис Сен-Джордж даже зашла к консулу и его жене «поздравить их» с этим событием. И нашла их «в весьма приподнятом настроении. Мистер Элиот постоянно осаживал жену, не давая ей говорить слишком много: «Знаешь, не будем сегодня слишком много смеяться, каждый пусть говорит по очереди и сохраняет полное спокойствие». Хью Элиот пошел на набережную проводить отъезжающих.

«Служанка леди Гамильтон начала браниться по-французски из-за каких-то продуктов, забытых в гостинице, — с явным удовольствием рассказывал он миссис Сен-Джордж. — При этом слова ее совершенно невозможно воспроизвести: она употребляла выражения, какими пользуются только мужчины, да и то самого низкого происхождения. Сама леди Гамильтон орала что-то насчет ирландской тушенки, а ее престарелая мать принялась мыть картошку… Все они в точности напоминали переодевающихся в амбаре актрис с картины Хогарта».

Барки скользили вниз по реке в сторону Дессау. Нельсон и сэр Уильям коротали время за карточным столом. В Дессау принц Франц фон Анхальт-Дессау пригласил их к себе во дворец, после чего переименовал один из близлежащих холмов в Недьсонберг. Далее их путь лежал в Магдебург, где Нельсон, по воспоминаниям очевидца, немецкого офицера, обедал «на виду у всех и угощал вином и прохладительными напитками всех зевак без разбора». Иные из них являлись англичанами, и Нельсон, иронически пишет тот же офицер-немец, «подолгу не отпускал их от себя, всячески расписывая, какой он великий человек. Им следует быть добрыми патриотами и настойчиво трудиться, тогда и они добьются славы, как и он. Более всего он призывал их ненавидеть французов». Покидая Магдебург, где, по словам Александра фон Далтвика, леди Гамильтон «демонстрировала адмирала людям как диковину, рассказывая о его многочисленных подвигах, Нельсон подошел к борту барки и долго размахивал шляпой, приветствуя собравшуюся на берегу и отчасти в окруживших барку лодках толпу».