Чтение онлайн

Такие травмы действуют чрезвычайно патогенно. Ребенок оказывается уязвленным в своих самых светлых чувствах, при этом уязвленным именно тем взрослым, от которого ему в первую очередь свойственно ожидать любви и защиты. Напомню читателю, что ребенок до определенного возраста асексуален, и такие развратные действия его пугают, вызывают чувство отвращения и унижения— особенно на фоне того, что тем же взрослым ему ранее объяснялись понятия «нельзя», «некрасиво», «стыдно». Нередко эти действия (совершаемые якобы на основе «особой любви» и с запретом: «не говорить об этом никому») сочетаются с чрезмерной родительской строгостью по отношению к своей жертве (включая жестокие побои за любую провинность) во всех других бытовых и семейных ситуациях.

Мне бы не хотелось, чтобы детская сексуальная травма понималась упрощенно — исключительно как развратные действия или насилие, поэтому приведу другой пример, который относятся к этой же категории. — Мать, которая застала сына за мастурбацией, строго говорит юноше-подрос- тку, исходя, возможно, из каких-то благих (по ее представлениям) побуждений: «У тех, кто так делает, наступает импотенция и не бывает детей». С ежедневным мучительным ожиданием, что это «предсказание» вот-вот сбудется, молодой человек прожил почти до 30 лет, пока не оказался в кабинете психотерапевта (совсем по другому поводу). Сразу сообщаю всем потенциальным последователям этой «воспитательницы», что мастурбация является нормальной стадией развития зрелой сексуальности.

Материнские сексуальные травмы подобного рода далеко не редки, особенно в отношении дочерей, с которыми на определенном этапе их развития (даже у самых хороших мам) могут быть периоды конкурентных отношений. Попытаюсь максимально просто объяснить причины. — Прежде чем стать объектной (направленной на кого-то другого), любовь проходит через нарциссическую стадию (направленности на себя), а затем ищет объект «переноса» этого чувства, побуждающего к близости. И находит его не где-то там «за тридевять земель», а в соседнем подъезде или дворе, в своем классе или в параллельной студенческой группе. Но прежде чем искать «внешний объект», ребенок идентифицируется с одним из родителей (в удачном варианте: мальчик — с отцом, а девочка — с матерью), и на какой-то период его объектом любви становится родитель противоположного пола. Это тоже нормально, так же как и не осознаваемые ребенком попытки (прошу понять следующую фразу метафорически) «вытеснить» родителя одного с ним пола из диадных отношений мать — отец. И если в этот период не будет четко обозначено, что это никогда не станет возможным, ребенок, даже став взрослым, может на десятилетия «застрять» на стадии Эдипова комплекса. Это отступление, казалось бы, немного выходит за рамки обсуждаемой проблемы, но, думаю, оно здесь как раз уместно.

Возвращаемся к основному материалу. Благодаря современным психоаналитическим исследованиям мы знаем, что наличие психотравмирующей ситуации — необходимое, но недостаточное условие развития психопатологии. Только в 1980 году (в DSM-III) было впервые признано, что критическим фактором является не само трагическое событие, а эмоциональный отклик на него, его индивидуальная переработка и (также глубоко индивидуальный) способ от- реагирования. Поэтому у некоторых подобные психические травмы проходят, казалось бы, бесследно, формируя «всего лишь» специфические особенности отношений с противоположным полом или к жизни, в целом, обычно описываемые как патология характера. И далеко не все пережившие такие ситуации актуально помнят о них, и даже те, кто помнит — далеко не всегда склонны обращаться к психотерапии.

Пациентка двадцати четырех лет, высокая, крепко сложенная брюнетка. Недавно бросила институт (уже не первый), временно не работает. Обратилась по рекомендации своей подруги (по секции боевых единоборств), которая считала, как пациентка сформулировала при первой встрече, что «ее история не относится к тем, которые нужно рассказывать всем и каждому».

Как мне стало известно позднее (от самой пациентки), она действительно рассказывала о том, что с ней случилось в детстве, всем: своим сокурсникам, знакомым и даже малознакомым людям. В терапии мы оцениваем этот поведенческий симптом как «снятие защит», что всегда является признаком тяжелой психической травмы, которая не пережита, активно действует и реализуется в самых примитивных формах отторжения — публичной вербализации при минимизации чувства стыда и адресованной всем окружающим потребности в сочувствии и сопереживании. Хотя сам пациент об этом обычно даже не догадывается.

Дополнительной проблемой пациентки были неоднократные драки со своими сексуальными партнерами, а, учитывая вид спорта, которым занималась пациентка, ее подруга считала, что однажды она кого-нибудь из них убьет.

Пациентка не говорила о сексуальном насилии и деликатно характеризовала то, что случилось, как «соблазнение отцом», которое длилось с 8 до 14 лет. Ей не хотелось вспоминать об этом, она только констатировала сам факт и его протяженность — 6 лет. На всех первых сессиях она вновь и вновь возвращалась к актуальной ситуации («о том, что было, никакого смысла говорить нет»). Сейчас, по ее словам, отец, с которым она регулярно встречается, когда приходит домой к родителям, пытается загладить свою вину. Он предоставляет ей возможность учиться там, где она хочет, проводить время так, как она хочет, делает дорогие подарки (квартира, машина, украшения, модные вещи и т. д.). Девушка, что, с точки зрения психоанализа, совершенно естественно, бросает один вуз за другим, заводит «нехорошие знакомства», имея собственную квартиру, живет то у подруг, то «неизвестно где», машиной не пользуется.

На мой вопрос: «Он так богат?» — пациентка отвечает: «Нет, ему приходится напрягаться». — А когда я задаю следующий вопрос: «Почему бы не наказать его другим способом и не потребовать квартиру получше или еще одну машину и т. д. Пусть понапрягается», — пациентка не замечает, что я косвенно интерпретирую ее поведение как попытку наказания отца, и отвечает: «Если у меня будет все хорошо и я стану успешной, это будет значить, что я простила его за то, что этот подонок делал со мной в детстве. Ему станет легче или лучше, а я не позволю, чтобы ему стало легче».

Пациентка не имеет своих желаний. Она вообще не думает о том, чего бы она хотела сама. Все ее мысли заняты только тем, чего хочет от нее отец, и еще больше тем, чтобы помешать ему осуществить задуманное для ее блага и искупить чувство вины. Это тоже вариант мести, на первый взгляд — другому человеку, а на самом деле — самой себе. И это также закономерно — она не осознает этого, но чувствует себя не менее виноватой, чем он. А мы знаем, что неизбывное чувство вины— это один из самых «проторенных путей» к психопатологии.

То же самое происходит в терапии (в трансфере). Пациентка все время настойчиво пытается выяснить, чего бы я хотел от нее. — Я, как и всегда в подобных случаях, сообщаю ей, что вообще ничего от нее не хочу, кроме того, чтобы она приходила и уходила вовремя, говорила на протяжении всех сессий и своевременно их оплачивала. Само собой разумеется, она тут же начинает все это нарушать: опаздывать, молчать, отменять сессии в последний момент, сообщать в конце очередной встречи, что «сегодня она заплатить не может, но в следующий раз обязательно» и т. д. Эти темы казались мне более доступными для обсуждения, но я должен признать, что терапия этого случая была неудачной и через три месяца была прервана пациенткой.

Ее увлечение боевыми единоборствами, думаю, не требует дополнительных разъяснений, так же как и специфика ее отношений с сексуальными партнерами. В ней было слишком много неотреагированной агрессии, которую она направляла на себя, своих противников на татами и на свое ближайшее окружение, хотя эта агрессия предназначалась совсем другому человеку.

Ее опоздания на сессии, молчание в ответ на мои вопросы и задержки оплаты — это тоже попытки «наказать», но уже меня.

Сделаю еще одно примечание. О матери в процессе сессий практически не вспоминалось, ее как бы не существовало. И это также закономерно, поскольку, по словам пациентки, «мать всегда знала и всегда молчала», поэтому в сознании пациентки она «аннулирована» — она не только не являлась естественным для любого ребенка (даже взрослого) объектом привязанности, а ее — как бы вообще не было.

Это был тяжелый и крайне негативный терапевтический опыт.

Мой супервизор, вероятно, чувствуя, как я расстроен этой неудачей, был достаточно добр ко мне и, выслушав содержание нескольких сессий, сказал, что я был исходно не прав, когда брал эту пациентку в терапию. По его мнению, она не осознавала психологической природы своих проблем, а это является абсолютным противопоказанием к терапии. Это было слабым утешением. Но с тех пор я более внимательно отношусь к диагностике такого противопоказания уже на первых диагностических встречах с пациентами.