Частный случай. Филологическая проза
Шрифт:
Поэт укрощает хаос, отделяя необходимое от лишнего. Соединяя максимально далекое в безусловно близкое, он создает целое из несопоставимого. Паунд, однако, как китайцы, оставлял синтез читателям. Его стихи состоят «из несвязанных, плавающих в пустоте строк» (Элиот). Чтобы вернуть языку первозданную аморфность иероглифической поэзии, он убрал из разреженной атмосферы своей поэмы синтаксис. Здесь нет авторитарной грамматики — поэт оставляет нас с тем миром, что нам предстоит заново собрать.
Cantos — стихи о прошлом, но существуют они в будущем. Они должны инициировать процесс, результатом которого и станет «песня племени». Поэма Паунда — не законченный продукт, а утопический проект, осуществление которого возможно лишь в коллективном труде, объединившем усилия всего человечества.
Этот труд — рождение мифа.
Квинтэссенция китайской темы у Паунда — XIII Canto. С текстами «учителя Куна» Паунд никогда не расставался. Они были с ним даже в пизанском заключении, где он продолжал заниматься переводами. Текст этого Canto — свободная контаминация мотивов, взятых в основном из главного конфуцианского источника — «Аналекты». Разорванные строки стихотворения соединены, как в Библии, только сочинительным союзом «и». Образы, цитаты, мысли и описания нанизываются друг на друга в видимом беспорядке. Каждый элемент, однако, связан с богатой интерпретаторской традицией, которую поэт свободно развивает.
Метод Cantos, в сущности, отрицает потребность в комментарии. Исторические и философские аллюзии должны не расшифровываться, а восприниматься напрямую, в обход анализирующего сознания. Ценность каждой детали зависит не от ее места в традиции, а от ее способности участвовать в строительстве мифа. Паунд для того и писал свои стихи, чтобы они заменили комментатора поэтом, дающим читателю все необходимое. Однако неудача Cantos в том, что часто они совершенно непонятны без комментария. И все же Cantos нуждается не столько в сносках, отсылающих читателя к источникам Паунда, сколько в вольной трактовке, проясняющей рисунок авторской мысли. Комментарий к Cantos неизбежно обращается в медитацию на предложенную поэтом тему.
В 13-м Canto Паунд изображает Конфуция среди учеников. Все эти бегло, но выпукло описанные характеры объединяет стремление к тому нравственному совершенству, которое одни комментаторы связывают с человеколюбием, другие — со стремлением реализовать свою натуру. К этой общей цели каждый идет собственной дорогой.
Как собеседники Сократа в платоновских диалогах, ученики Конфуция представляют определенный человеческий тип, модель поведения, способ отношения к обществу. Паунд специально подчеркивает резкие различия между ними. Это не мешает Конфуцию, который отказывался превращать учение в жесткий нравственный канон. Поэтому каждый ученик получает ответ — «по его природе». Конфуций не боится противоречий — он видит в них истину. Его мудрость не в системе запретов и наставлений, а в гибкой реакции на ситуацию и личность. Его слово соответствует человеку. Оно не давит, а указывает. Зная об ограниченности речи, он и не пытается сказать самого главного.
Его духовный урок — в примере, в терпимости, в доброжелательности. Совет учителя лишь помогает вслушаться в себя, приблизиться к себе, стать тем, кем ты не можешь не быть. Мир подвержен постоянным изменениям, и человеку надлежит быть свободным от тяжелой узды неменяющегося закона.
Антитеза закону — ритуал. Участие в нем исключает насилие. Это добровольная ноша. Она не тяготит, а радует. Прообраз связанного не законом, а ритуалом мира — семья. Поэтому Конфуций у Паунда становится на сторону отца, спрятавшего от наказания сына-убийцу. Естественный закон человечности для него выше искусственного закона государства.
Архетипической осью 13-го Canto служит высшее выражение ритуала — порядок. Так Паунд переводит бесконечно богатое смыслами слово, обозначаемое китайским иероглифом «ли». В отличие от аристотелевской традиции, требующей искать порядка в наших ментальных конструкциях, китайский порядок связан с внутренней структурой самих вещей. Он не привносится извне ни божественной волей, ни человеческим произволом. «Ли» изначально присутствует в мире. Наша задача — дать ему самораскрыться, не мешать порядку проявить себя сквозь нас.
Упорядоченная жизнь естественна. Она не требует государственного насилия. Порядок вообще ничего не требует, он только дает — дает жизни сложиться так, как ей свойственно, позволяя каждому занять свое место, предназначенное ему его собственным естеством.
Естественная жизнь не нуждается в сверхъестественном. Поэтому Конфуций Паунда отвергает метафизику своим молчанием о жизни после. В Китае не было той пропасти между Богом и человеком, что постоянно рождала бурю в западной душе. На Востоке, где всё парно, Небо существует только вместе с Землей. Оба они происходят из одной живородящей пустоты — Дао, к которому ведет познание любых вещей. Их природа так же необъяснима, таинственна и бесхитростна, как природа Бога. Поэтому Конфуций учит не богословию, а религии — умению вместить свою малую жизнь в большую жизнь космоса.
Следовать этому идеалу трудно, но лишь потому, что никто, кроме нас, не может проложить к нему дорогу. Только методом проб и ошибок мы учимся не отклоняться в сторону от пути: «Всякий может достичь излишка, легко стрелять мимо».
Кун Паунда не спорит с другими течениями китайской мысли, а синтезирует их. Так, знаком примирения с даосами служат заключительные строки песни, в которых Конфуцию приписывается изречение о тщетности всякого поучения. На самом деле оно принадлежит Чжуан-цзы, чьи притчи жестоко высмеивали Конфуция. Объединяя в XIII Canto учителей Востока, Паунд воплощает мудрость не исторического Китая, а того утопического «Катая», который он предлагал Западу в образцы.
CANTO XIII Кун шел мимо династического храма в кедровую рощу и спустился к реке. И с ним были Жань Цю и Дянь, говорящий тихо. И: «Все мы незнатны, — сказал Кун. — Может, вам заняться колесницами? Тогда вас узнают, Или, может, мне заняться колесницами, а может, луком? Или произнесением публичных речей?» И Цзылу сказал: «Я бы оборону привел в порядок», И Жань сказал: «Если б провинцией правил, То получше б навел в ней порядок». И Чи сказал: «Я бы маленький храм предпочел в горах, с благочинным порядком и уместным ритуала свершением». И Дянь сказал (пальцы на струнах люни — низкий звук все звучал, хоть рука и покинула струны — и, как под листьями дым, таял звук, и он провожал его взглядом): «Старая купальня, И мальчики плюхаются с настила, Или сидят на траве, играя на мандолине». И Кун на всех разделил улыбку. И Гунси Хуа пожелал узнать: «Кто ж верно ответил?» И Кун сказал: «Все, все ответили верно, ибо каждому по его природе». И Кун указал тростью на Жун Яна. (Жун Ян был его старшим.) Жун Ян сидел на обочине, притворясь собирателем мудрости. И Кун сказал: «Ты, старый дурень, ну-ка вставай, Поднимись и найди себе дело». И Кун сказал: «Нужно уважать дар младенца, как только вдохнет он чистый воздух, но кто и в пятьдесят ничего не постиг, уважения не стоит». И еще: «Когда князь соберет вкруг себя всех мудрецов и художников, не найти его сокровищам применения достойней». И Кун сказал, и даже написал на листьях дерева бо: «Если внутри человека нет порядка, порядку не выплеснуться наружу. И если внутри человека нет порядка, Не будет порядка в семействе его. И если у князя нет порядка внутри, не навести порядка ему во владениях». И Кун дал миру слова «порядок» и «братство» И ничего не сказал о «жизни после». И он сказал: «Всякий может достичь излишка, легко стрелять мимо. Трудно устоять посредине». И они сказали: «Если кто совершит убийство, Должен отец его защитить и спрятать?» И Кун сказал: «Должен». И Кун отдал дочь Гунье Чану, Хоть в тюрьме бывал Гунье Чан. И он отдал племянницу Нань Жуну, Хоть от дел отставили Нань Жуна. И Кун сказал: «Ван правил с умеренностью, И в его дни содержалась в порядке держава. И даже я помню день, что оставил пробел летописцам, потому, говорю, что не знали, о чем писать. Но прошло, боюсь, это время — день, что оставил пробел летописцам, но прошло, боюсь, это время». И Кун сказал: «Без характера вам не сыграть на инструменте этом или музыку исполнить, годную для од. Ветер сдувает цветы абрикоса с востока на запад. И устал я удерживать их от паденья».8
Cantos — провал, который Фолкнер назвал бы блестящим. Трагедия Паунда в том, что мощные по мысли фрагменты, редкие по красоте отрывки, пронзительные по глубине чувства строки и незабываемые по яркости детали не сложились в целое. Эпос не получился. Текст Cantos остался в истории литературы, а не просто в истории.
Паунд мечтал создать универсальный язык символов-иероглифов, на котором можно выразить любую ситуацию или явление. Как Библия, «Одиссея» или конфуцианский канон, его Cantos предлагали систему образов, вмещающую весь человеческий опыт. Способность Cantos описывать вечное и всеобщее должна была сделать поэму «песней племени».
Не вышло. Паунд не смог дать миру новый язык, а культуре — новый инструмент. Его игра в бисер не состоялась. С ним произошло примерно то же, что с героем Гессе. Ганс Кнехт, решив проверить ценность Игры, потратил несколько лет на расшифровку каждого знака одной из ее партий. Переведя обобщающие алгебраические символы обратно в конкретный арифметический мир, он уничтожил сокровенный смысл Игры, распустив сотканное полотно на отдельные нити.
Примером удавшейся игры в бисер может служить «Москва — Петушки». Сращенная из бесчисленных цитат, реминисценций и аллюзий, поэма вобрала в себя литературно-исторический контекст двух веков русской культуры. Органичность этого образования делает поэму прозрачной для русского читателя. Успех этот достигнут, однако, лишь в пределах своей культуры. Даже в совершенстве знающий язык иностранец не способен разыграть ерофеевскую партию. Ему нужен обратный перевод, разбирающий текст на составные части. Об этом свидетельствуют комментарии, смехотворно дотошные для русского читателя, но необходимые иноземцу.