Чтение онлайн

Доктор Ромер делал именно это. Он пялился на человека на подиуме не отводя глаз, он не мог бы их отвести, даже если б хотел. Миссис Олински вспомнила «Алису в Стране чудес». «Не смотри на меня так!» – сказал Король Чеширскому Коту, а Алиса на это заметила: «Котам на королей смотреть не возбраняется». И миссис Олински захотелось сказать доктору Ромеру, что котам на королей смотреть не возбраняется. Но публике запрещено было открывать рот.

После того как Души выиграли чемпионат Эпифанской средней школы, доктор Рой Клейтон Ромер нанёс визит миссис Олински и спросил – угадайте что? – почему она выбрала в команду именно этих детей. Она всё ещё не знала почему (и не узнала, пока всё не кончилось), но к этому моменту, благодаря блестящей победе Душ (хотя о том, что они Души, она тоже пока не знала), она уже не так робела.

Доктор Ромер объявил, что у него только что завершился трёхдневный семинар по мультикультурализму для педагогов и работников сферы образования. Миссис Олински всегда развлекало, когда учителя именовали себя «педагогами» и «работниками сферы образования». Поэтому, когда он спросил, по какому принципу она набирала команду, миссис Олински наморщила лоб и ответила со всей серьёзностью:

– По принципу мультикультурализма. Один шатен, один блондин, один рыжик и один жгучий брюнет.

Доктора Ромера это совсем не развлекло. Он прочёл миссис Олински краткую лекцию о смысле понятия «мультикультурализм».

– А-а, – сказала она, – тогда у нас в любом случае всё хорошо, доктор Ромер. Можете сообщить налогоплательщикам, что в команду Эпифанской средней школы входят один еврей, одна наполовину еврейка, один белый англо-саксонский протестант и один индиец.

– Евреи, полуевреи и белые протестанты не имеют никакого отношения к мультикультурализму, миссис Олински. А вот индеец имеет. Но мы, видите ли, больше не называем их индейцами. Мы зовём их коренными американцами.

– Его мы так не зовём, – ответила она и хотела добавить: «Потому что он не индеец, а индиец», но не успела, потому что доктор Ромер возмущённо сказал:

– Миссис Олински, вот вам бы понравилось, если бы вас называли калекой?

И миссис Олински сдалась. Все считали, что слово «калека» должно её ранить. Она не сумела бы – и не стала бы пытаться – объяснить доктору Ромеру, что ранит не слово само по себе, а то, как оно сказано. Потому что, несмотря на все семинары, доктор Ромер ни за что бы не поверил, что калеки – мультикультурная группа и некоторые из них даже умеют шутить.

Рыжиком в мультикультурной группе миссис Олински была Надя.

Родись она на пятьсот лет раньше, Рафаэль писал бы с неё своих херувимов. Лицо её обрамляли ярко-рыжие завитки, нос покрывала россыпь веснушек, а сама Надя была округлой, как идеальной спелости персик. Веснушки Рафаэль, наверное, замазал бы, и это было бы с его стороны большой ошибкой. Всё равно что смахнуть корицу с тоста с корицей.

Первые несколько недель учебного года Надя почти не открывала рта. Все шестиклассники были в Эпифанской средней школе новенькими – как и сама миссис Олински, – но Надя казалась совсем уж одиночкой – как и сама миссис Олински. Обе выжидали и наблюдали, не спешили проявлять дружелюбие, не спешили проявлять себя.

А потом, в середине октября, в понедельник, Надя Даймондстейн вошла в класс и с улыбкой спросила: «Миссис Олински, вам не кажется, что осень – самое расчудесное время года?» И миссис Олински сказала, что да, осень – её любимая пора, и призналась Наде, что иногда чувствует себя виноватой: может быть, нужно сильнее любить весну с её обещаниями, что лилии вновь расцветут?

С тех пор каждое утро Надя, входя в класс, улыбалась и приветствовала миссис Олински словом из своего южного прошлого. Слово было: «Хей!»

Миссис Олински понимала, что Надя Даймондстейн не просто ослепительно красива – она ещё и настоящая звезда.

Уполномоченный по образованию вытащил следующий вопрос. Глядя поверх очков, он медленно развернул листок.

– Вопрос состоит из двух частей, – сказал он. – Чтобы заработать очко, нужно ответить на обе части. – Он опустил взгляд и прочёл: – «Как называется самая богатая водорослями часть Атлантического океана и каково её значение для экологии нашей планеты?»

Надя Даймондстейн нажала на кнопку.

Мой дедушка – худой и стройный, среднего роста, с густыми бровями, серебристыми, как вереск. Он живёт во Флориде, в кооперативной высотке на берегу океана. Живёт он там со своей новой женой, которую называет Марджи. Мне было сказано звать её Маргарет, не тётя Маргарет и не миссис Даймондстейн. Мне кажется, это неуважительно – называть просто по имени женщину, которая по возрасту годится мне в бабушки, но я делаю как мне сказали.

Прошлым летом, как раз перед женитьбой дедушки на Маргарет, родители мои развелись, и мы с мамой переехали в штат Нью-Йорк, где прошло её детство. Мама сказала, что ей в жизни остро не хватает осени. А я и не думала, что увижу осень – в Нью-Йорке или ещё где, – потому что, даже когда мы проводили каникулы в каком-нибудь месте, где осень в принципе бывает, в конце лета всё равно приходилось оттуда уезжать, чтобы успеть к началу учебного года. Во Флориде он начинается ещё до Дня труда. И, что бы там ни говорил календарь, во Флориде круглый год лето. [1]

В ходе развода была достигнута договорённость, что я буду проводить с папой День благодарения, весенние каникулы и один месяц летом. Рождество он оставил маме, потому что это её праздник, не его. Я – плод смешанного, межрелигиозного брака. [2]

В это лето – первое лето после развода – своё право на общение с ребёнком папа решил реализовать в августе. Он встретил нас в пятницу рано вечером. Нас – это Джинджер и меня. Джинджер – моя собака. Не знаю, кто больше обрадовался, увидев меня в аэропорту, – папа или Джинджер. Потому что перед вылетом мне пришлось сдать её в багажное отделение, и вот это было самое плохое.

Папа всегда был нервным, но после развода он стал окончательно и безнадёжно нервным. Ему трудно было учиться жить одному. Он продал дом, в котором мы жили все вместе, когда были одной семьёй, и переехал в жилой комплекс «для жизнерадостных одиночек в активном поиске», но только папа мой жизнерадостен примерно как старые ворота на ржавых петлях и ровно настолько же способен к активному поиску.

В первые полтора дня после моего приезда папа нависал надо мной, как телевизионный дирижабль «Гудьир» над стадионом «Апельсиновая чаша» (это тут, во Флориде, в Майами). Это нависание не нравилось ни ему, ни мне, но он не знал, что ещё со мной делать, а я не знала, что ему сказать, кроме как попросить не нависать, – но это, похоже, было единственное, что ему хорошо удавалось.