Чтение онлайн

– Войсковый писарь Алексей-попович нарушил законы нашего товариства, сказал кошевой, - это ведомо?

– Ведомо,ведомо!

– Старшины войсковые и рада присудила его, Алексея, с его искусителем, Мариною, лишить живота, хоть Алексей и верно служил войску и ни в какие художества не мешался - да закон велит.

Народ молчал.

– Что же вы, паны товариство, согласны?

– Делать нечего, коли закон велит, - угрюмо отвечали казаки.

– Хорошо, хлопцы! Знаменитые лыцари вы есте! Закон прежде всего, а там уже прочее. Зачем же мы до сих пор беззаконно поступали с нашим войсковым писарем? Даже сам я, каюсь в грехе своем, и я поступил беззаконно.

– Не знаем, батьку.

– А я так знаю. Не следует ли всякому человеку нашего товариства давать благородное лыцарское прозвище?

– Следует, следует! Как же без этого? .

– Сами говорите; а какое достойное лыцарское прозвище дали вы своему собрату Алексею-поповичу?

– Какое?.. Какое?.. Известно какое - попович.

– Ведь с этим прозвищем приехал он из гетманщины; да это не прозвище: мало ли у нас есть поповичей, а все они титулуются по-лыцарски: вот перед нами Лапоть, вот Чубарый.

– Вот и я, Максим-попович из Чигирина, - отозвался один казак, - а зовут меня Недоедком, и за то спасибо.

– Тши!..

– Не шикайте, братцы!
– продолжал кошевой.
– Не перебивайте хорошей речи вольного казака; казак волен говорить толковые речи. Так вот вам и Недоедок, вот Брехун, вот Бродяга, а все они суть поповичи! И как 'лбо им носить добрые имена, и, посмотрите, как весело глядит на них солнце, оттого что они законно живут на свете.

– Правда, правда.

– Сами знаете, братцы, что правда; вы народ разумный - а промахнулись, не дали имени храброму казаку; за то, может быть, бог карает его и нас вместе, отнимая у Сечи характерного человека.

– А может, и так?..
– сказал кто-то в толпе.

– Именно так, дело ясное!
– почти вскрикнул Никита и за ним несколько голосов.

– За что ж мы обидели христианскую душу, - продолжал кошевой, - не дали запорожского имени лыцарю-товарищу? Без имени овца - баран, говорят мудрецы...

– Баран, батьку, баран!..

– Как же явится на тот свет добрый казак без законного прозвища? Грех нам всем, великий грех! Готовились к набегу на Крым и забыли закон исполнить.

– Виноваты, батьку! Что ж нам делать?

– Дадим ему хоть теперь доброе имя, снимем грех с души.

– Добре, батьку! Добре - дельно сказано! Какое же ему имя дать?

– Вот послушайте, братцы, моей рады (совета). Вам известно, что Алексей-попович сам хотел умереть за наше войско, просил, чтоб его бросили в море, лишь бы спасти наши чайки, а с чайками, известно, и наши головы исповедовал перед богом, морем и нами, старшинами-товарищами, свои грехи, умилостивил бога своими молитвами и тем спас наши чайки. Многим из нас не стоять бы на площади, не думать бы о Сечи и о михайликах без заступлення Алексея.

– Повек не забудем этого!
– громко закричали казаки.

– И хорошо делаете. Так не назвать ли Алексея-поповича, в память избавления чаек, Чайковским? Как вы думаете?

– Ты нам, батьку, голова, ты думаешь, и мы думаемi быть ему Чайковским!

Громкое "ура!" отозвалось на площади; шапки полетели кверху...

– Итак, - продолжал кошевой, поднимая булаву, от чего народные крики утихли, - отныне впредь никто не смеет под смертною казнью иначе называть бывшего Алексея-поповича, как Алексеем Чайковским. Слышите, храбрые лыцари?

– Чуем, батьку! Никто не смеет!..

– Теперь на прощанье не спеть ли нам, братцы, Алексею Чайковскому песню про Алексея-поповича? Пускай человек в последний раз услышит наш казацкий, лыцарский напев про свои добрые дела для нашего воинства!

Хорошо, братцы?

– Добре, добре!
– кричали казаки.
– Начинай, Данило.

И Данило кобзарь чистым ровным тенором затянул:

На Чорному морi, на бiлому камнi,

Ясненький сокiл жалiбно квилить, проквиляє.

Мало-помалу окружающие принимали участие в песне, и под конец вся площадь слилась в один звучный, дикий, но стройный хор. Песня, видимо, разжалобила запорожцев...

– Жалко доброго казака!
– сказал будто сам себе кошевой, когда казаки окончили песню и стояли в каком-то раздумье.

– Жалко, жалко!
– Со всех сторон отозвалось в народе.
– Жалко, а делать нечего, когда законно...

– - Еще, хлопцы, я прошу у вас одной рады: войско-вый писарь Алексей Чайковский хочет жениться на дочери лубенского полковника Ивана. Полковник Иван сдурел на старости и было призадумался, да его дочка лучше знает, что такое запорожский лыцарь, бросила отца и пришла в Сечь просить у товариства благословения!.. Согласны вы на это?

Казаки в недоумении молчали.

– Знаю, братцы, - продолжал кошевой, - вам жалко лишиться такой характерной души, как Алексей Чайковский, но надобно ему заплатить за услугу Он обещается всегда помогать нам на войне и детей своих пришлет служить на славное Запорожье.

Казаки любили Алексея и уважали за личную храбрость и неуклонный характер, а потому с радостью согласились на его свадьбу.

– Ай да собака наш кошевой!
– кричал Никита, размашисто толкая товарищей - Выкинул штуку!

– Штука!
– говорил народ.
– И справедливо, и законно, и весело!..

– А для чего ж я привез татарина?
– спросил угрюмо седой казак.

– Чтоб казнить Алексея-поповича, - отвечал строго кошевой, - найди его и прикажи казнить.

– Да, найди его, Дмитро, - кричали старику казаки, - и пускай его казнят!
– Вот штука!.. Ей-богу, штука!

– Смерть Алексею-поповичу и многая лета Алексею Чайковскому!
– гремела толпа, ломая подмостки и торжественно уводя Алексея и Марину к церкви Покрова.

– Бейте для потехи поганого татарина!

Подмостки рухнули, и долго еще было видно между досками тело татарина, одетое в красную рубаху, когда народ отошел и окружил церковь, в которой венчали Алексея Чайковского с Мариною.

После венца сейчас же выпроводили новобрачных за ворота Сечи: там старшины простились с Чайковским; кошевой подарил ему пару добрых коней и порядочный мешок дукатов, советовал ехать на зимовник старого Касьяна и там ждать вестей от полковника, обещался приехать к ним на свадьбу в гетманщину и быть посаженым отцом.