Чайковский
Шрифт:
Шинок был вроде грота или землянки; он состоял из большой комнаты и двух маленьких по сторонам; маленькие были спальни хозяйки и трех ее племянниц, а большая служила сборным местом для казачьих оргий. Вокруг, под стенами, стояли лавки и столы, в углу бочка пенника, на которой часто, сидя верхом, засыпал какой-нибудь характерник; над нею, в нише, стояли бутылки с разными настойками, ковши, стаканы, на стенах висели сабли, ружья и пистолеты.
Угрюмый Никита вовсе переменился, войдя в этот чудный шинок, где уже ожидала их Варка с бутылкою и чаркою в руках; три девушки, очень недурные, сидя у окна, что-то шили.
Сонце низенько, вечiр близенько,
Прийди до мене, моє серденько!
– весело пропел Никита, принимая чарку; выпил, разгладил усы и, обратись к девушкам, сказал:
– Здравствуйте, мои перепелочки! Живи, здоровы? Ждали в гости доброго казака?
– Куда как ждали!
– закричали девушки в один голос.
– Много вас таких поганых!
– Та-та-та, го-го-го, затрещали, сороки! А покажет поганый польское золото, не так запоете... Ба! Что это за новый крест у вас на том берегу?
– То так, - отвечала шинкарка, - третьего дня подгуляли хлопцы, немного поспорили, да один и остался на месте.
– Все по-прежнему, горячие головы! Кто ж остался?
– Старый хрен, войсковый писарь, - сказала смеясь Татьяна, - стал меня целовать, дурень, при всех; я закричала: казаки заступились за меня, да Максим Шапка так как-то нечаянно хватил его саблею, что он уже и не встал с места.
– А попробую я поцеловать тебя; посмотрю, убьет ли кто меня, - сказал Никита, обвивая рукою шею Татьяны.
– Отвяжись! Еще не выросли руки обнимать меня! Право, закричу, сейчас закричу! Вот, вот, вот закричу!
– А я тебе вот этим рот зажму, - говорил Никита, - держи покрепче зубами!
– И, дав ей в рот червонец, начал целовать, приговаривая: "Экая королевна!" - Что ты сидишь, братику Алексею, как ополудни сова на березе? Пей, гуляй - я плачу! Видишь, как весело! Пой песню, подтягивай за мной:
Давай, Варко,
Еще чарку,
И поповичу под варку.
Выпьем - небу станет жарко!
Ox, моя Татьяна,
Чернобрива кохана!
У красавицы шинкарки,
У казацкой тетки Варки,
Много водки, меду, пива,
И племянницы на диво!
Ox, моя Татьяна,
Черноброва кохана!
Белогруда и красива
Татьяночка чернобрива,
И блестит меж казаками,
Как дукат меж пятаками!
Ох, моя Татьяна,
Чернобрива кохана!
Вот вам и песня, сейчас сразу сложил, такая моя натура казацкая - хмель в голову, песня из головы, а ничему не учился... Эх, братику Алексею! Что-то было б из меня, если б учили, как вашего брата!
К вечеру приехали еще человека четыре казаков поминать, как они говорили, покойного писаря, и поднялась страшная кутерьма. Никита бросал злотые и червонцы и, беспрестанно щелкая себя по носу, ворчал:
"Уж тут! Уж уселся, проклятый! Вот божее наказание!"
– Если б музыку, - сказали казаки, - то-то была бы потеха!..
– Истинная была бы потеха, - прибавил Никита.
– У меня есть бандура; Супоня на прошлой неделе заложил за бутылку водки, - говорила шинкарка.
– Играйте, коли умеете.
– Хорошо! Хорошо!
– закричал Никита.
– Давай ее сюда!
– Давай ее сюда!
– закричали казаки. Принесли бандуру.
– Хорошо!
– говорили казаки, посматривая друг на друга, - Да кто ж сыграет?
– Кто сыграет? Эка штука! Мало я видел играющих! Кто хочет, пусть и играет, только не я.
– И не я! И не я! И не я!
– отозвалось со всех сторон.
– Это б то вышло: есть в кувшине молоко, да голова не влазит!
– сказал Никита.
– Не умеешь ли ты, Алексей? Ты человек грамотный.
– На гуслях то я немного маракую, а на бандуре никогда не пробовал, отвечал Алексей.
– Пустое! Гусли, бандура, балалайка, свистелка - все одно, все играет, все веселит! Ей-богу, оно все родня между собою! Играй!
Алексей положил бандуру на колени, как гусли, взял два-три аккорда, и вышла какая-то музыкальная чепуха вроде казачка. Казаки пришли в восторг и пустились вприсядку.
Никита с приятелями гуляли нараспашку, съели годовалого поросенка, выпили неимоверное количество всякой всячины, и за полночь у Никиты не осталось ни гроша в кармане. Шинкарка перестала давать водки и не хотела брать под залог ни оружия, ни коня.
– Да отчего же ты не берешь моего добра? Моя сабля добрая и конь добрый; отдам дешево. Бери, глупая баба!..
– Ты сам глуп, Никита; нельзя, так и не беру: кошевой не приказал.
– Правда, правда, - говорили казаки, - только позволь пропивать оружие, через неделю на всю Сечь останется один пистолет.
– И одним пистолетом всех переколочу!.. Такие-то вы добрые товарищи, бог с вами, тянете руку за бабою!.. Верно, моя такая нечистая доля, жалобно говорил Никита.
– Еще бы чарку-другую, и довольно... А! Постойте, постойте! Я и забыл! У тебя, Алексей, есть мой деньги?
– Есть пять дукатов.
– И хорошо; давай их сюда!
– Не дам.
– Как ты смеешь не давать ему его денег?
– спросили казаки.
– Он сам не велел: нужно, говорит, оставить на гостинец куренному.
– Да, да, правда, Алексей! Нужно поклониться начальству, нужно... Вот приятель, поди сюда, я тебя поцелую.
– Вот еще, великая птица куренной!
– сказали казаки.
– И то правда, как подумаешь, - продолжал Никита, - не велика птица, ей-богу! Был простой казак, а теперь куренной казак, как и я, и все мы. Поживу - и меня выберут в куренные. Выберете, хлопцы?
– Выберем, выберем!
– закричали казаки.
– Выберите его сейчас, - сказала шинкарка.
– Хорошо, хорошо! Сейчас. Да здравствует наш куренной Никита Прихвостень! Ура!..
Казаки бросили шапки кверху; Никита важно раскланялся, поблагодарил за честь, сел на лавку и, под-боченясь, сказал:
– Ну, теперь, Алексей, отдавай гроши своему начальству; оно тебе приказывает.
– Не отдам, хоть бы ты и вправду был начальник; проспись, тогда отдам.
– Эге! Твердо сказано, характерно. Хлопцы, из него путь будет! А вы что там смеетесь, бабы? Думаете не отдаст? Посмотрим. Хлопцы, станьте подле этого изменника; так, сабли вон!..