Чтение онлайн

На следующий день дивизион [36] чеченцев, в составе 3-го и 4-го эскадронов, при 4 пулеметах, под общим командованием полковника Скачкова, без боя вновь занял деревню Гайчур, откуда красные за ночь ушли. Идя в авангарде и приближаясь к деревне, я издали увидел с десяток мужиков, бегущих полным ходом из огородов в поле. Я послал чеченцев догнать и обыскать их: у всех оказалось оружие или ручные гранаты; это были разведчики-махновцы. Все они были тут же на месте расстреляны.

В одном из заброшенных дворов, в сарае, мы обнаружили 16 изуродованных и раздетых трупов чеченцев главной заставы и одного из полевых караулов. Рacпpaвa с населением была заслуженно жестока, о чем красноречиво свидетельствовали более 20 тел тут же на площади расстрелянных махновцев. Простояв часа два в деревне Гайчур, мы спешно пошли в направлении на Гуляй-поле, где обстановка требовала нашего присутствия. Через несколько дней мы заняли и Гуляй-поле, штаб-квартиру Батьки Махно. В местной красной газете, официозе штаба aрмии, которая попала нам в руки, мы могли прочесть сильно преувеличенную сводку красных о неудачном бое моего эскадрона:

Оригинал этой сводки хранится в настоящее время у командира 1-го Чеченского конного полка полковника И. М. Кучевского в Париже.

16 октября дивизион наш через Федоровку повел наступление на деревню Магедово, которую я и занял почти без боя, после легкой перестрелки, находясь с моим эскадроном в авангарде. К вечеру в деревню Магедово подошел и весь полк, и с рассветом 17-го мы перешли в наступление вдоль железной дороги, охватывая деревни Воскресенку, Цареконстантиновку-Гусарки, имея конечным пунктом крупный железнодорожный узел, станцию Пологи. На этот раз наступление велось крупными силами. Слева от полотна железной дороги наступали: Терская казачья дивизия, бригада донцов, 2-й и 3-й Чеченские конные полки. Наш 1-й Чеченский конный полк двигался, непосредственно примыкая к самому полотну, по правую сторону насыпи. На железнодорожном пути с нашей стороны впервые появился бронепоезд и отдельная площадка с паровозом и установленным на ней тяжелым дальнобойным морским орудием. По параллельному пути взад и вперед носился товарный вагон, в котором расположен был штаб отряда, руководивший всей операцией.

Насколько я понимал, обстановка представлялась в следующем виде. Очистив весь прилегающий район от красных, мы их постепенно прижимали к железной дороге, где в районе станций Пологи — Гуляй-поле им и предполагалось нанести сокрушительный удар. Дожди за последнее время сделали местность почти непроходимой; лошадь, сойдя с дороги, проваливалась и вязла в размокшем черноземе. Эскадроны беспрерывно спешивались, и движение сильно замедлялось. Далеко в версте-двух за поворотом полотна у красных появился свой бронепоезд. Едва наш бронепоезд или морское орудие открывали огонь, красный бронепоезд сейчас же исчезал и на смену ему мгновенно появлялись тачанки с пулеметами. Но стоило нашим замолчать, как из-за леса поднимались клубы дыма, выплывал красный бронепоезд и осыпал нас шрапнелями.

К вечеру, продвинувшись вперед на несколько верст и оттеснив по всему фронту красных, мы заночевали в ближайших хуторах. Наутро 20 октября, под проливным дождем, мы снова двинулись вперед. На этот раз три эскадрона нашего полка наступали лавой, а временами и цепями, слева от полотна, я же один с моим 4-м эскадроном двигался справа, являясь прикрытием к бронепоезду и осью захождения всего боевого участка перед атакой станции Пологи. С рассветом, под прикрытием сильного артиллерийского огня, весь боевой участок двинулся вперед. Мне приказано было, дойдя до железнодорожной сторожки, остановиться и ждать приказаний. Лошади вязли и бились в размокшей грязи. Я спешил эскадрон и повел его цепями по пахоте; коноводы в поводу в полуверсте сзади, подаваясь вперед по единственной узкой проселочной дороге, идущей вдоль полотна. Мы попадали то под пулеметный, то изредка под шрапнельный огонь. Красные против меня медленно отходили. Во много раз серьезнее шел бой слева от полотна, но, по сведениям, и там противник начал отходить. С левого участка беспрерывно выносили раненых чеченцев и казаков, укладывая их в товарные вагоны. Я же почти не нес потерь, если не считать двух раненых; без особого упорства, перебежками продвигаясь вперед, дойдя до указанной сторожки, остановился и послал донесение. Прошло немного времени. Ко мне приехал командир полка. С его слов я узнал, что продвижение слева идет успешно, что в полку уже человек 15—20 чеченцев убито и человек 80 ранено; ранен и командир 2-го эскадрона штаб-ротмистр Генрици. Очевидно, казаки будут скоро атаковать Пологи, мы же должны обеспечить их на фланге. Желая ознакомиться с обстановкой у меня на участке, командир полка выехал из-за сторожки; несколько пуль щелкнуло в стену дома, и сразу же началась трескотня. Осмотрев местность, командир шагом отъехал назад, говоря спокойно: «Однако у тебя здесь здорово постреливают».

Час спустя мне пришло приказание собирать людей и присоединиться к полку. На рысях мы вошли в Пологи, куда только что ворвались донцы под прикрытием бронепоезда. Громадный железнодорожный узел Пологи был уже в наших руках; мы остановились у вокзала и спешились. На площади лежало несколько неубранных трупов и перевернутые подводы. К нам подошли походные кухни и обозы. Пользуясь свободной минутой, я по путям пошел разыскивать санитарный поезд и вскоре набрел на товарный вагон, где на соломе лежал раненый ротмистр Генрици.

Часа два спустя мой 4-й и (кажется) 3-й эскадроны, под начальством полковника Невзорова, выступили походом на Гуляй-поле, по пути отхода красных. Поздно ночью, под страшным ливнем, мы заняли без боя столицу махновского движения; почти одновременно с нами в Гуляй-поле вошли и донские казаки. Усталые, голодные, промокшие до последней нитки, мы расположились в громадной школе. Мы были до того измучены, что охранения, за исключением дневальных, не выставляли, оно все равно бы заснуло. Мы полагались на казаков, предполагая, что, охраняя себя, они тем самым охранят и нас; главное же, мы рассчитывали на то, что красные, получив сильную встряску, вряд ли попытаются перейти в наступление в такую погоду. Наши расчеты оказались правильными, и, выспавшись, мы на другое утро начали осматриваться. К этому времени подошел и весь наш полк. День спустя, 22 октября, мы выступили походом на станцию Чаплино, где начали спешно грузиться в эшелоны для переброски по железной дороге на станцию Синельниково для действий против Екатеринослава и Александровска, захваченных отступающими бандами Махно.

Осенние холода, постоянная сырость начали вызывать серьезные заболевания среди чеченцев. Я сам в последние дни, а в особенности в эшелоне, во время переброски полка, начал страдать каким-то острым желудочным заболеванием и, прибыв с эшелоном за станцию Синельниково, вынужден был эвакуироваться в Харьков. Несколько дней спустя, через Ростов — Новороссийск, я морем выехал в Одессу.

На этот раз пребывание мое в тылу затянулось почти на три месяца. Здоровье мое быстро восстановилось, но надвигалась грозная туча крушения всего Белого фронта. Киев, Харьков, Полтава, Ростов переходили вновь в руки красных. В Одессу, отходя с Киевской армией, прибыл и мой отец, состоявший для поручений при генерале Драгомирове. Фронт вокруг Одессы все сжимался; ставился вопрос об эвакуации города, и нужно было вывозить семью. Я неоднократно получал телеграммы с требованием вернуться в полк, но пути сообщения были уже прерваны. В городе по ночам была стрельба начинались грабежи — Одесса агонизировала. В эти тревожные дни отец мой, живший в штабном поезде на путях, заболел тифом и 24 января 1920 года, за два часа до эвакуации города и погрузки нашей на пароходы, скончался в госпитале Красного Креста. С тяжелым чувством, оставляя на постели непохороненное тело отца, я покинул с семьей Одессу.

Оставив семью в Севастополе, я в тот же день продолжил путь на Новороссийск, желая повидать мать, чтобы в дальнейшем разыскать полк. Но здесь меня ждал новый удар: в Новороссийск я прибыл пять дней спустя после похорон моей матери, скончавшейся 26 января, то есть через день после смерти отца. Весь Северный Кавказ был уже в руках красных. Общая безнадежность и падение духа...

Ближайшим пароходом я вернулся в Севастополь и день-два спустя выехал на фронт в армию генерала Слащева [37] . На станции Джанкой, встретив отошедший на Крым штаб Чеченской конной дивизии, я устроил себе перевод в Сводно-Гвардейский отряд флигель-адъютанта полковника Петровского, куда составною частью входил и родной мне эскадрон лейб-драгун под начальством доблестного ротмистра графа Андрея Толстого 1-го. В составе своего эскадрона я проделал все бои за удержание Крымского перешейка, из которых наиболее жестокие были под Юшунью, Армянским Базаром и Карповой Балкой.

Пробыв на фронте почти два месяца, 2 апреля под вечер я получил долго блуждавшую и разыскивавшую меня телеграмму с известием о смерти моего сына. В ту же ночь я выехал в Севастополь. Наутро 3 апреля, в тумане, эскадрон лейб-драгун и сводный эскадрон конно-гренадер и кирасир Его Величества были окружены красной конницей, прижавшей их к морю. Видя неминуемую гибель, эскадроны решили пробиваться, но заплатили за это жизнью почти всех офицеров, бывших в строю, в том числе и жизнью храброго лейб-драгуна графа Андрея Толстого 1-го.