Чтение онлайн

Подойдя к линии окопов пять-семь минут после того, как через нее пронеслись ворвавшиеся в деревню чеченцы, первое, что я заметил, — это множество убитых лошадей и изрубленных тел пехоты, и среди них — 3—4 брошенных перевернутых пулемета. «Здесь произошел первый шок [18] и первая рубка», — подумал я, а минуту спустя мы уже и сами влетели в деревню.

По улице шла беспорядочная стрельба; какие-то отдельные люди вдали отстреливались на ходу и куда-то бежали. Собрав быстро своих людей, мы рысью пошли вдоль домов. От раненых и отставших чеченцев я узнал, что полк их, не задерживаясь, преследует красных, казаков же вообще в деревне не было. Двигаясь по улице вслед за ушедшим 3-м Чеченским полком, я заметил шагах в 300 вправо и впереди 3—4-х убегавших вдоль забора красноармейцев. Резко выслав шпорами лошадь, я бросился за ними; обгоняя меня, неслись ординарцы; я как-то сразу потерял всех из виду, замечая только одного толстого большевика, удирающего изо всех сил и держащего почему-то в левой руке винтовку. Еще момент, и я его настигаю, желая ударить его шашкой; но лошадь меня обносит, он жмется к забору, я все же ловлю момент и рублю его по плечу, но, к сожалению, удар был слабый и с запозданием, — я рубил его назад, уже проскочив. Он выпустил, как мне показалось, винтовку, моя пугливая лошадь снова шарахнулась в сторону, но в это время красноармейцу преградил дорогу какой-то чеченец на белой лошади и набросился на него. В то же время деревня начала наполняться всадниками 3-го Чеченского конного полка. По всей деревне шла охота за отдельными отставшими красноармейцами: их вытаскивали из сараев, домов — расправа была беспощадная, хотя некоторые и пытались сопротивляться, по деревне все время летали шальные пули. Остановить озверелых чеченцев не было никакой возможности — это была их стихия; разбойничья кровь давала себя знать, они мстили за своих погибших.

В это время шагах в 200 от меня красный кавалерист, отбившийся, очевидно, от своих и преследуемый штаб-ротмистром Бухаловым (3-го Чеченского полка), вскочил, ища спасения, в открытые ворота одного из домов, думая проскочить в поле; но выхода, на его несчастье, не оказалось; видя свою роковую ошибку, он пытался снова выскочить на улицу, но в воротах ему преградил путь настигший его штаб-ротмистр Бухалов и ударом шашки по голове выбил его из седла. Минуты две спустя, когда я подъехал, протолкавшись через толпу чеченцев, я увидел прямо против ворот лежащего на земле мертвого красноармейца с глубокой рубленой раной поперек всего лица; два-три чеченца, как вороны, сидели уже на нем, срывая с него снаряжение, оружие и выворачивая карманы... Тут же какой-то чеченец держал в поводу отбитую лошадь, поседланную кавалерийским ленчиком [19] . Увидав меня, штаб-ротмистр Бухалов подъехал ко мне: «Вот видите его — это седьмой, которого я лично сегодня зарубил». Вид у штаб-ротмистра Бухалова был возбужденный и даже зверский, в руке он держал окровавленную шашку и сам был весь забрызган кровью.

Круто осадив лошадь, подъехал ординарец начальника дивизии с приказанием мне возвращаться назад с людьми моей команды; штаб-ротмистр Бухалов поехал со мной. Едучи рядом шагом, мы делились впечатлениями атаки. По его словам оказывалось, что 3-й Чеченский полк, опрокинув красную пехоту в окопах, легко ворвался в деревню и, преследуя бегущих, прямо через дворы выскочил в поле, где и стал собираться. Но тут, при виде издали атакующей наш левый фланг красной конницы, среди чеченцев началось замешательство, едва не обратившееся в общую панику. К счастию, положение спасли казаки Сунженско-Владикавказского полка, вышедшие в обход деревни справа и бросившиеся прямо в лоб на красных. Видя атаку казаков, чеченцы бросились за ними; произошел встречный кавалерийский бой, причем казаки рубили прекрасно, чеченцы же, не веря в удар своей шашки, стреляли прямо с коня в упор. Получилась общая свалка, и красные повернули, ища спасения в бегстве.

Проезжая по краю деревни, мы видели, как чеченцы вытащили из стога сена двух стрелявших красноармейцев и тут же их расстреляли. На дороге, около брошенных окопов, стоял уже наш перевязочный отряд и самоотверженно подбирал и перевязывал раненых. Рубленые, в большинстве случаев головные раны, были очень тяжелые. Красная конница прекрасно владела шашкой — это были почти сплошь красные казаки, и раны у чеченцев были в большинстве смертельные. Я сам видел разрубленные черепа, видел отрубленную начисто руку, плечо, разрубленное до 3—4-го ребра, и проч. — так могли рубить только хорошо обученные кавалерийские солдаты или казаки.

Когда я явился к начальнику дивизии, генерал Ревишин обратился ко мне с вопросом, может ли штаб дивизии входить в деревню. На это я чистосердечно ответил, что считаю это преждевременным, так как деревня хотя и взята, но еще не очищена от красных, отставшие и отбившиеся от своих большевики еще всюду прячутся по деревне, и в настоящее время идет жестокая с ними расправа. Меня поддержал начальник штаба, говоря, что переход всего штаба в деревню только осложнит положение и не поможет установить утерянную связь с полками. Тут я узнал, что 2-й Чеченский конный полк, бывший в резерве генерала Ревишина, был брошен куда-то на правом фланге, иначе говоря — впустую, так как главное направление было левый фланг, то есть дорога, ведущая на Промысловое, правый же фланг наш и без того почти упирался в море. В настоящее время в распоряжении начальника дивизии не было ни одной сотни, ни эскадрона, и сам генерал Ревишин чуть ли не лично хотел ехать собирать полки и выяснять обстановку.

Положение спасла Инна Андреевна Яниус (жена старшего врача): чего не мог добиться начальник штаба дивизии, того легко добилась женщина... Штаб остался на месте ждать выяснения обстановки; начинались сумерки, и решено было ночевать в поле, выставив круговое охранение из ординарцев и людей команды связи. Где были полки и что теперь происходило — на эти вопросы никто ответить не мог.

Я отошел в сторону. На сложенных бревнах сидел штаб-ротмистр Бухалов; вестовой поливал ему воду на руки из котелка, смывая запекшуюся кровь, которой тот был весь покрыт. Рядом на бревнах лежал окровавленный клинок кавказской шашки. «Я высушиваю эту подлую кровь большевиков и хочу сохранить в таком виде свою шашку,на память о конной атаке», — сказал он, обращаясь ко мне.

Нервный подъем постепенно прошел, усталость и голод сильно давали себя знать, и перекусив тем, что достал мой вестовой, я тут же прилег, завернувшись в бурку. Вскоре пошел дождь, нужно было вставать; привели большую партию пленных, со всех сторон тянулись легкораненые. Ротмистр Феденко-Проценко беспрерывно рассылал ординарцев разыскивать в ночной темноте ушедшие вперед полки.

К рассвету обстановка стала выясняться и устанавливаться связь, и часов в 6 утра штаб дивизии перешел в деревню Оленчевку. Деревня набилась уже до отказу чуть ли не всеми полками отряда. Согрев большие чаны воды, наши вестовые устроили нам баню — впервые за 8 дней удалось по-настоящему вымыться и снять сапоги, для нас это был настоящий праздник.

Тут на улице раздалось вдруг несколько сухих выстрелов: оказалось, что выбежавший откуда-то китаец-большевик разрядил револьвер в идущего по деревне корнета 2-го Чеченского конного полка Думбадзе (офицера Крымского Е. В. полка); к счастию, он промахнулся; не растерявшийся корнет Думбадзе позвал чеченцев, поймал его и лично тут же прикончил.

Закончив свой туалет, мы пошли побродить по деревне. В одном из дворов перед сараем на стуле сидел привязанный голый человек. Подойдя ближе, мы убедились, что это был труп, весь изрезанный кинжалами. Тут же стояли чеченцы и с чувством удовлетворения и гордости поясняли, что это они сами судили пойманного ночью комиссара деревни — бывшего матроса. В одном из дворов на земле были сложены для погребения десятка полтора тел убитых чеченцев и казаков, а за сараем в поле длинной шеренгой лежали убитые большевики, из которых двое были в матросской форме и человек шесть китайцев [20] .

Днем к завтраку в Собрание стали собираться офицеры 2-го и 3-го Чеченских полков. Героем дня был штаб-ротмистр Бухалов: все восторгались его рубкой и в душе завидовали ему, он же с гордостью показывал свою шашку и свои синие рейтузы в кровавых пятнах. За столом из общего разговора выяснился во всех подробностях бой вчерашнего дня: хотя эскадроны и сотни дрались хорошо и с большим подъемом, все же задача была выполнена только наполовину; деревня была, правда, взята, но враг не уничтожен и не разгромлен, а в массе своей под прикрытием двух броневиков и своей конницы, отошел на деревню Промысловое. «По мысли начальства, — как красноречиво доказывал начальник штаба, — длительный и упорный стрелковый бой сунженцев-владикавказцев имел целью сковать противника на южном участке деревни, главный же удар намечался 1-м и 2-м Кизляро-Гребенскими полками в разрез всего боевого участка по дороге Оленчевка — Промысловое, после чего, оставив сильный заслон с пулеметами, казаки должны были повернуть фронтом направо, при содействии 3-го Чеченского полка, а также обходящих сотен сунженцев-владикавказцев, взять деревню Оленчевку в клещи с трех сторон и отрезать всю группу красных». 1-й Чеченский конный полк, находившийся в глубоком, почти 10-верстном, обходе слева, должен был перерезать дорогу Оленчевка —Промысловое, не допуская подхода к красным подкреплений; однако полк задания своего не выполнил, потерял с утра связь с дивизией и в течение дня четыре раза безрезультатно атаковал позицию красных, пока, в свою очередь, сам не был атакован красной конницей и отброшен далеко в поле. Необстрелянные всадники, попав в тяжелое положение, разбежались, и на следующий день удалось собрать едва половину полка: большая часть бежала в степи и затем дезертировала к себе в Чечню.

По приказанию начальника дивизии командир 1-го Чеченского конного полка полковник Стреха был отрешен от должности. Оба полка кизляро-гребенцов, с большим подъемом и порывом атаковавшие, не выполнили своего прямого назначения: опрокинув красных в окопах у дороги и не выставив никакого заслона, они бросились, широко разбросав свои сотни, в преследование противника, дойдя в увлечении до плавней на берегу моря. Красное командование искусно этим воспользовалось и почти беспрепятственно, под прикрытием своих двух броневиков, а также нескольких эскадронов, смогло отвести свои части на Промысловое. Ошибкой надо признать и то, что генерал Драценко потерял массу времени на бесконечные перегруппировки и передвижения полков для занятия исходного положения для атаки, назначив последнюю только в 6 час. 30 мин. вечера, в то время, когда в степи уже темнело. Таким образом, даже при полной удаче и согласованности действий полков оставалось бы слишком мало времени для развития успеха. Вообще же и управление, и связь с частями во время боя заставляли желать лучшего. Потери Чеченской конной дивизии, то есть в 1-м и 3-м полках, были следующие: 2 офицера убиты, 6 офицеров ранены, чеченцев убито 92 и ранено около 150-ти, лошадей убитых и раненых около 200. В казачьих полках потери также были велики, но точные цифры их мне неизвестны.

В деревне Оленчевка мы простояли два дня, приводя себя в порядок и перековывая лошадей, и только 9 июня в 5 часов утра длинная походная колонна Чеченской конной дивизии с приданными ей 1-м и 2-м Кизляро-Гребенскими полками и 6-й и 8-й Терскими конными батареями вытянулась по большому Астраханскому тракту, в направлении на Промысловое, имея во время следования вправо от себя, в нескольких верстах, берег Каспийского моря. По сведениям разведки, деревня Промысловое была уже оставлена противником, ушедшим на север. Не задерживаясь в деревне, мы проследовали дальше. Движение наше носило совершенно мирный характер, и только пройдя верст сорок, колонна остановилась: в авангарде послышалась стрельба, но минут пять-десять спустя все опять стихло. Казаки, шедшие в авангарде, коротким ударом сбили сторожевое охранение красных и заняли деревню Яндыковку. Не доходя деревни, полки стали на рысях подтягиваться, строя в поле резервные колонны. Громадная процессия с колокольным звоном и во главе со священником в полном облачении встретила начальника отряда, прося его тут же отслужить благодарственный молебен об освобождении от красных и даровании нам победы. Весь конный отряд стал бивуаком на открытом месте, и только штабы и лазарет расположились в деревне. В направлении на деревню Михайловку была выслана сильная разведка, так как имелись сведения, что у красных были там хорошие позиции. В течение дня к нам подошли две сотни пластунов [21] , привезенных морем; они имели прекрасный и бодрый вид. Чрезвычайно радушный прием населения и чудные пастбища кругом заставили забыть на короткое время о тягостях походной жизни. В деревне на площади играли казачьи трубачи, и тут же в пыли кружились парочки местных девиц с казаками; в стороне чеченцы мрачно и на один мотив пели свои заунывные песни.