Чтение онлайн

– Вдруг вернется, – говорит он, растерянно и почти безнадежно улыбаясь.

Наталью Грицкевич из Ингушетии увезли в Астраханский психоневрологический дом-интернат, и Баклашов сбежал из Троицкого на следующий день. Под пулями, когда все, кто мог, выходили из Грозного, Баклашов вернулся в дом престарелых. Боевики, видевшие отъезд инвалидов, Баклашова жалели и кормили, пока он сидел в подвале во время бомбежек. Через месяц Вячеслав Иванович не выдержал: захотелось увидеть жену. В Ингушетии ему дали билет как беженцу, и он отправился в Астрахань.

– Там степи да камыши, – рассказывает Баклашов. – А больные живут в каких-то бараках сталинских. Там, кажется, зона была. Страшно. Но мне все равно было, я с ней хотел жить.

Долгие хождения Баклашова в местный департамент соцзащиты не пропали даром – Баклашову разрешили поселиться с женой. Но психиатр в интернате сказал настойчивому супругу:

– Будешь жить в одном бараке, она – в другом, а вместе вам нельзя.

И Баклашов уехал домой. Когда расставался с женой, оба плакали: наверное, понимали, что вряд ли еще увидятся. Наталья кричала и просила отпустить ее с мужем. Не отпустили.

Вячеслав Иванович смотрит на меня налитыми слезами глазами:

– Помогите забрать Наталью, не дают мне ее. Она же и не больная вовсе, только слегка не в себе. Она тут медсестрам все время помогала, ей больных доверяли.

А вот Вячеслав Иванович – больной. У него постоянно ноют суставы. Диагноз – облитерирующий эндартериит, или, проще говоря, сужение сосудов и омертвение конечностей. Одну ногу ему уже ампутировали. Медсестра Зина говорит, что тоска по жене сведет его в могилу.

Вот так и живут здесь, в грозненском доме престарелых, инвалидов и психохроников: ждут близких, нуждаются в помощи, боятся выстрелов и не спрашивают, за что им такая участь. Просто по-прежнему пытаются выжить.

Муса Ахмадов, чеченец, спас жизни десятков российских милиционеров, предупредив их о готовящемся нападении боевиков. За это ваххабиты попытались его взорвать. Как сложится дальнейшая судьба Мусы, неизвестно: спасенные им милиционеры вернулись домой, и защищать 12-летнего Мусу больше некому.

Муса Ахмадов родился и вырос в высокогорном селении. Когда началась война, родители, боясь бомбежек, которым и сегодня подвергаются горные районы Чечни, отправили ребенка к тетке, в Гудермес. Там, думали они, мальчик будет в безопасности.

А в июле в Аргуне и Гудермесе начались теракты. Сначала аргунский взрыв унес жизни 26 омоновцев из Челябинска, потом по пять-шесть человек стали регулярно погибать на гудермесских блокпостах. В конце июля неизвестный камикадзе за рулем «КамАЗа» направился в расположение отряда московской милиции и части внутренних войск. Пытавшегося помешать ему сержанта чеченского ГИБДД водитель застрелил прямо на дороге. Эту смерть видел Муса, все время издалека наблюдавший за интересной и загадочной жизнью военных. Сообразив, куда едет «КамАЗ», мальчишка со всех ног бросился в отряд московской милиции с криками: «Вас едут убивать!» Военные выставили заслон, приготовились к бою. Появившийся «КамАЗ» был расстрелян после двух предупредительных очередей за 40 метров до въезда на территорию части. Водитель погиб, успев перед смертью привести в действие взрывное устройство. От взрыва погибли двое милиционеров, еще пятеро были ранены. Пострадало и несколько чеченцев, живших неподалеку. Но, если бы не предупреждение Мусы, жертв было бы много больше. – В «КамАЗе» было около тонны тротила, – рассказал командир сводного отряда московской милиции Олег Кудряшов. – Если бы он успел въехать на территорию части и там взорвался, мы не досчитались бы нескольких десятков своих ребят.

За спасение русских Муса заплатил страшную цену. Какой-то мужчина, встретив мальчика недалеко от теткиного дома, дал Мусе симпатичную электронную игрушку, которая взорвалась в его руках через несколько минут. Больше месяца пролежал Муса в гудермесской больнице. Врачи сохранили ему два пальца правой руки, а от контузии он оправится не скоро. До сих пор, рассказывая о том, что произошло с ним месяц назад, он заикается и сильно щурит глаза.

Для милиционеров же Муса стал родным. Они забрали его из больницы и на всеобщем построении вручили мальчишке наградные «командирские» часы с гравировкой: «Мусе за проявленные мужество и отвагу от московской милиции». С этими часами Муса не расставался несколько дней, пока тетка не посоветовала спрятать их «подальше от чужих глаз». Сверстники и соседи считают Мусу предателем, и родственники по-прежнему опасаются за его жизнь, несмотря на то что «предателей дважды не карают» (так было написано в записке, которую на днях получил Муса).

Пока милиционеры были в Гудермесе, Муса был счастлив. Каждый день он приходил к ним, участвовал в построении, ел вместе с военными и иногда ездил на учения. Кормили его с ложки, потому что пользоваться изуродованной рукой Муса пока не может. Когда милиционеры спрашивали его, не хотел бы он поехать в Москву, у Мусы загорались глаза. Торопясь, на плохом русском он отвечал, что, конечно, хочет в Москву, в большой город, хочет такую форму…

– Ребенок не просто спас моих солдат, – говорит Кудряшов. – Он изменил их мировоззрение, они по-другому стали относиться к чеченцам. Мы, конечно, не такие добрые, как кажется Мусе, но он помог нам посмотреть другими глазами на его родину и на людей, которые здесь живут…

Милиционеры с радостью взяли бы Мусу с собой, ведь он стал почти сыном полка, он даже мог бы учиться в суворовском училище, говорят милиционеры, но у Мусы есть родители, и забрать его из Чечни никто не может. И оставаться в Чечне ему тоже невозможно – родные боятся отпускать его даже в школу.

И вот теперь сводный отряд московской милиции уехал из Гудермеса. Муса остался один – среди тех, кто считает его предателем.

Зима 2000 года, начавшаяся в ноябре, для грозненцев была самой тяжелой. Многие не знали, переживут ли ее вообще. Я ездила по городу и с каждым днем понимала все больше, что и этот город, и его обитатели никому не нужны. Официально уже было объявлено, что война закончена, со времени бомбежек прошло чуть меньше года, но люди по-прежнему жили в подвалах, потому что им больше негде было жить. Я познакомилась с мужественной женщиной Петрой Прохаской – чешкой, которая открыла в Грозном детский дом для сирот и помогала старикам, живущим в подвалах, водой и продуктами. Общаясь с ней, хотелось плакать. Я не понимала, почему в моей стране нет таких людей, как Петра. Почему государству нет дела до замерзающих, голодных людей, дома которых оно разбомбило?

Я никогда не забуду Петру. Она прожила в Грозном больше года и спасла много людей. Но вскоре вынуждена была оттуда уехать – российский МИД не выдал ей аккредитацию, а фактически лишил права находиться в Чечне и помогать людям. В нашей стране это стало традицией – подозревать в шпионаже иностранцев, занимающихся благотворительностью.

Безжизненные руины по обе стороны главной улицы Мира. Все как зимой прошлого года, только тогда здесь непрерывно гремели взрывы, а сейчас лишь редкие автоматные очереди нарушают тишину.

В разрушенные дома постепенно возвращается жизнь. Правда, свидетельствует об этом пока только пленка, которой горожане затянули окна, спасаясь от холода: застеклить их почти всем не по карману. Да и зачем, если завтра, может быть, снова война? Люди все еще не верят, что мир возвращается на их землю. Первый вопрос, который они задают приезжим: уйдут ли федералы? Одни спрашивают с надеждой, другие – со страхом. Но те и другие понимают: если федералы уйдут, окна останутся застекленными недолго.

На рынках есть все – от продуктовых наборов, которые Красный Крест передает в Грозный, до полиэтиленовой пленки и одеял (из того же Красного Креста). Покупатели, естественно, обсуждают, кто и как делит гуманитарную помощь. Это здесь самая актуальная проблема. Грозненцы говорят, что живут только благодаря западным правозащитным организациям, которые выделяют растительное масло, муку и крупу – ровно столько, чтобы горожане не умерли с голоду. Еще добрым словом поминают на рынке какую-то Петру: она по городу ездит, ищет по подвалам больных и немощных и подкармливает их.