Чтение онлайн

О пьесе Потапенко "Жизнь" (написанной им в соавторстве с П. Сергеенко) Чехов позже заметит, что в ней много изречений "в шекспировском вкусе" и мало таких сцен, где "житейской пошлости удается пробиться на свет сквозь изречения и великие истины". (П 5, 252). То же и в прозе Потапенко: герои изрекают истины, выносят приговоры, а житейская пошлость лишь служит поводом к очередным сентенциям.

Герои же Чехова, даже когда они говорят "про умное", не изымаются автором из окружающей их обыденщины. Вопрос о правильных формах помощи народу — и тут же "толстые пятки" и теряемые спички. Споры на философские, социальные, политические темы не отделены от подробностей быта, погружены в них, выступают как бы наравне с ними — и создается новая для литературы степень жизнеподобия.

Изображение всей, "неотобранной" полноты бытия? Детальная прорисовка не только первого плана жизненной картины, но и ее фона? Да, все это есть в произведениях Чехова, но есть не только у него и не это определяет специфику его творчества. Богатство мира, окружающая чеховского героя действительность с ее подробностями — это аргументы в том споре, который вел своим творчеством Чехов. Это был спор с иллюзиями, разделяемыми большинством современников, с ложными претензиями на знание "правды", с ограниченностью сознания, с нежеланием и неумением соотнести свой "взгляд на вещи" с окружающей живой жизнью. Самой поэтикой своих произведений, тесно связанной с его "представлением мира", Чехов учил современников "правильной постановке вопросов".

Сравнение "ущербных" героев Чехова с "безупречными" героями Потапенко оказывается, таким образом, менее существенным, чем сравнение авторских концепций.

Выдвижение в центр чеховских пьес и повестей "ноющего героя", героя "без огонька", героя "с трещинкой" вовсе не означало намерения автора утверждать нытье или надломленность на сцене, в литературе и тем более в жизни. В таких намерениях упрекали Чехова не понимающие его критики, читатели и зрители. Целью был анализ причин нытья и надломленности, которые были так характерны для жизни русского человека в 80-е годы. Такой анализ предполагал большой диапазон эмоционального отношения к герою — от сарказма и иронии до лирического сочувствия.

Анализ Чехова был бескомпромиссным крушением иллюзий, разделявшихся большинством современного общества. И за персонажами чеховских повестей и пьес вставал образ автора, одного из бесстрашных "людей подвига", о которых Чехов писал в некрологе H. M. Пржевальского.

Виктор Билибин (И. Грэк) скажет в письме Чехову на пороге 90-х годов: "Россия смотрит на Вас и ждет… Долго ли ждать?" (письмо от 9 февраля 1889 года; П 3, 386).

Литературные спутники Чехова к этому времени признали его безусловно первым в рядах нового поколения русских писателей, надеждой русской литературы. Второе десятилетие своего творчества Чехов начнет, отправившись через всю Россию на ее каторжную окраину. Скоро он создаст произведения, о которых современники скажут: "Это — Россия" (Лесков); о "Палате № 6"); "Даже просто непонятно, как из такого простого незатейливого, совсем даже бедного по содержанию рассказа вырастает в конце такая неотразимая, глубокая и колоссальная идея человечества…" (Репин о "Палате № 6").

Пути Чехова и "артели восьмидесятников" в новом десятилетии окончательно разошлись. Но став писателем, нужным России и человечеству, Чехов сохранит связи с большинством своих спутников по первым шагам в литературе.

Всем им довелось пережить Чехова. Читатели 900-х годов, почти забывшие их имена, снова вспомнили о них, когда стали появляться мемуары о Чехове, публикации чеховских писем. Со страниц их воспоминаний вставало, раздробившись на отдельные эпизоды, время, когда они шли рядом с Чеховым.