Чтение онлайн

–  Но что же я могу сделать, сударыня? Не вы одни жалуетесь, все жалуются, - да что же я с ним сделаю? Придешь к нему в номер и начнешь стыдить: «Ганнибал Иваныч! Бога побойтесь! Совестно!», а он сейчас к лицу с кулаками и разные слова: «На-кося выкуси» и прочее. Безобразие! Проснется утром и давай ходить по коридору в одном, извините, нижнем. А то вот возьмет револьвер в пьяном виде и давай садить пули в стену. Днем винище трескает, ночью в карты режется… А после карт драка… От жильцов совестно!

–  Что же вы не откажете этому негодяю?

–  Да нешто выкуришь этакого? Задолжал за три месяца, уж мы и денег не просим, уходи только, сделай милость… Мировой присудил ему номер очистить, а он и на апелляцию и на кассацию, да так и тянет… Горе да и только! Господи, а человек-то какой! Молодой, красивый, умственный… Когда не выпивши, лучше и человека не надо. Намедни пьян не был и весь день родителям письма писал.

–  Бедные родители!
– вздохнула полковница.

–  Известно, бедные! Нешто приятно иметь такого лодыря? И ругают его, и из номеров гонят, и нет того дня, чтоб за скандалы не судился. Горе!

–  Бедная, несчастная жена!
– вздохнула полковница.

–  Он, сударыня, не женат. Где уж ему! Была бы цела одна голова - и за то благодарить бога…

Полковница прошлась из угла в угол.

–  Не женатый, вы говорите?
– спросила она.

–  Никак нет, сударыня.

Полковница опять прошлась из угла в угол и подумала немного.

–  Гм!.. Не женат… - проговорила она в раздумье.
– Гм!.. Лиля и Мила, не сидите у окна - сквозит! Как жаль! Молодой человек и так себя распустил! А все отчего? Влияния хорошего нет! Нет матери, которая бы… Не женат? Ну, вот… так и есть… Пожалуйста, будьте так добры, - продолжала полковница мягко, подумав, - сходите к нему и от моего имени попросите, чтобы он… воздержался от выражений… Скажите: полковница Нашатырина просила… С дочерями, скажите, в 47-м номере живет… из своего имения приехала…

–  Слушаю-с.

–  Так и скажите: полковница с дочерями. Пусть хоть придет извиниться… Мы после обеда всегда дома. Ах, Мила, закрой окно!

–  Ну, на что вам, мама, сдался этот… забулдыга?
– протянула Лиля по уходе хозяина.
– Нашли кого приглашать! Пьяница, буян, оборванец!

–  Ах, не говори, ma chere!.. Вы вечно так говорите, ну и… сидите вот! Что ж? Какой бы он ни был, а все же пренебрегать не следует… Всяк злак на пользу человека. Кто знает?
– вздохнула полковница, заботливо оглядывая дочерей.
– Может быть, тут ваша судьба. Оденьтесь же на всякий случай…

* моя дорогая!.. (франц.).

КАНИТЕЛЬ

На клиросе стоит дьячок Отлукавин и держит между вытянутыми жирными пальцами огрызенное гусиное перо. Маленький лоб его собрался в морщины, на носу играют пятна всех цветов, начиная от розового и кончая темно-синим. Перед ним на рыжем переплете Цветной триоди лежат две бумажки. На одной из них написано «о здравии», на другой - «за упокой», и под обоими заглавиями по ряду имен… Около клироса стоит маленькая старушонка с озабоченным лицом и с котомкой на спине. Она задумалась.

–  Дальше кого?
– спрашивает дьячок, лениво почесывая за ухом.
– Скорей, убогая, думай, а то мне некогда. Сейчас часы читать стану.

–  Сейчас, батюшка… Ну, пиши… О здравии рабов божиих: Андрея и Дарьи со чады… Митрия, опять Андрея, Антипа, Марьи…

–  Постой, не шибко… Не за зайцем скачешь, успеешь.

–  Написал Марию? Ну, таперя Кирилла, Гордея, младенца новопреставленного Герасима, Пантелея… Записал усопшего Пантелея?

–  Постой… Пантелей помер?

–  Помер… - вздыхает старуха.

–  Так как же ты велишь о здравии записывать?
– сердится дьячок, зачеркивая Пантелея и перенося его на другую бумажку.
– Вот тоже еще… Ты говори толком, а не путай. Кого еще за упокой?

–  За упокой? Сейчас… постой… Ну, пищи… Ивана, Авдотью, еще Дарью, Егора… Запиши… воина Захара… Как пошел на службу в четвертом годе, так с той поры и не слыхать…

–  Стало быть, он помер?

–  А кто ж его знает? Может, помер, а может, и жив… Ты пиши…

–  Куда же я его запишу? Ежели, скажем, помер, то за упокой, коли жив, то о здравии… Пойми вот вашего брата!

–  Гм!.. Ты, родименький, его на обе записочки запиши, а там видно будет. Да ему все равно, как его ни записывай: непутящий человек… пропащий… Записал? Таперя за упокой Марка, Левонтия, Арину… ну, и Кузьму с Анной… болящую Федосью…

–  Болящую-то Федосью за упокой? Тю!

–  Это меня-то за упокой? Ошалел, что ли?

–  Тьфу! Ты, кочерыжка, меня запутала! Не померла еще, так и говори, что не померла, а нечего в за упокой лезть! Путаешь тут! Изволь вот теперь Федосью херить и в другое место писать… всю бумагу изгадил! Ну, слушай, я тебе прочту… О здравии Андрея, Дарьи со чады, паки Андрея, Антипия, Марии, Кирилла, новопреставленного младенца Гер… Постой, как же сюда этот Герасим попал? Новопреставленный, и вдруг - о здравии! Нет, запутала ты меня, убогая! Бог с тобой, совсем запутала!

Дьячок крутит головой, зачеркивает Герасима и переносит его в заупокойный отдел.

–  Слушай! О здравии Марии, Кирилла, воина Захарии… Кого еще?

–  Авдотью записал?

–  Авдотью? Гм… Авдотью… Евдокию… - пересматривает дьячок обе бумажки.
– Помню, записывал ее, а теперь шут ее знает… никак не найдешь… Вот она! За упокой записана!

–  Авдотью-то за упокой?
– удивляется старуха.
– Году еще нет, как замуж вышла, а ты на нее уж смерть накликаешь!.. Сам вот, сердешный, путаешь, а на меня злобишься. Ты с молитвой пиши, а коли будешь в сердце злобу иметь, то бесу радость. Это тебя бес хороводит да путает…

–  Постой, не мешай…

Дьячок хмурится и, подумав, медленно зачеркивает на заупокойном листе Авдотью. Перо на букве «д» взвизгивает и дает большую кляксу. Дьячок конфузится и чешет затылок.

–  Авдотью, стало быть, долой отсюда… - бормочет он смущенно, - а записать ее туда… Так? Постой… Ежели ее туда, то будет о здравии, ежели же сюда, то за упокой… Совсем запутала баба! И этот еще воин Захария встрял сюда… Шут его принес… Ничего не разберу! Надо сызнова…

Дьячок лезет в шкапчик и достает оттуда осьмушку чистой бумаги.

–  Выкинь Захарию, коли так… - говорит старуха.
– Уж бог с ним, выкинь…

–  Молчи!

Дьячок макает медленно перо и списывает с обеих бумажек имена на новый листок.

–  Я их всех гуртом запишу, - говорит он, - а ты неси к отцу дьякону… Пущай дьякон разберет, кто здесь живой, кто мертвый; он в семинарии обучался, а я этих самых делов… хоть убей, ничего не понимаю.

Старуха берет бумажку, подает дьячку старинные полторы копейки и семенит к алтарю.

ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА!