Чтение онлайн

ПРОТЕКЦИЯ

По Невскому шел маленький, сморщенный старичок с орденом на шее. За ним вприпрыжку следовал маленький молодой человек с кокардой и лиловым носиком. Старичок был нахмурен и сосредоточен, молодой человек озабоченно мигал глазками и, казалось, собирался плакать. Оба шли к Евлампию Степановичу.

–  Я не виноват, дяденька!
– говорил молодой человек, едва поспевая за старичком.
– Меня понапрасну уволили. Дряньковский больше меня пьет, однако же его не уволили! Он каждый день являлся в присутствие пьяным, а я не каждый день. Это такая несправедливость от его превосходительства, дяденька, что и выразить вам не могу!

–  Молчи… Свинья!

–  Гм… Ну, пущай я буду свинья, хоть у меня и самолюбие есть. Меня не за пьянство уволили, а за портрет. Подносили ему наши альбом с карточками. Все снимались, и я снимался, но моя карточка не сгодилась, дяденька. Глаза выпученные вышли и руки растопырены. Носа у меня никогда такого длинного не было, как на карточке вышло. Я и постыдился свою карточку в альбом вставлять. Ведь у его превосходительства дамы бывают, портреты рассматривают, а я не желаю себя перед дамами компрометировать. Моя наружность не красивая, но привлекательная, а на карточке какой-то шут вышел. Евлампий Степаныч и обиделись, что моей карточки нет. Подумали, что я из гордости или вольномыслия… А какое у меня вольномыслие? Я и в церковь хожу, и постное ем, и носа не задираю, как Дряньковский. Заступитесь, дяденька! Век буду бога молить! Лучше в гробу лежать, чем без места шляться.

Старичок и его спутник повернули за угол, прошли еще три переулка и наконец дернули за звонок у двери Евлампия Степановича.

–  Ты здесь посиди, - сказал старичок, войдя с молодым человеком в приемную, - а я к нему пойду. Из-за тебя беспокойства одни только. Болван… Стань и стой тут… Дрянь…

Старичок высморкался, поправил на шее орден и пошел в кабинет. Молодой человек остался в приемной. Сердце его застучало.

«О чем они там говорят?
– подумал он, холодея и переминаясь от тоски с ноги на ногу, когда из кабинета донеслось к нему бормотанье двух старческих голосов.
– Слушает ли он дяденьку?»

Не вынося неизвестности, он подошел к двери и приложил к ней свое большое ухо.

–  Не могу-с!
– услышал он голос Евлампия Степановича.
– Верьте богу, не могу-с! Я вас уважаю, друг я вам, Прохор Михайлыч, на все для вас готов, но… не могу-с! И не просите!

–  Я согласен с вами, ваше превосходительство, это испорченный мальчишка. Не стану этого отрицать и скажу даже вам как другу и благодетелю, что мало того, что он пьяница. Это бы еще ничего-с. Он негодяй! И уворует, ежели что плохо лежит, и подчистить мастер, и наябедничать готов… Такой паршивец, что и выразить вам не могу! Вы ему сегодня одолжение делаете, а завтра он донос на вас пишет. Сволочь человек… Мне его нисколько не жалко. Коли бы моя воля, я бы его давно к чертям на кулички… Но мне, ваше-ство, мать его жалко! Для матери только и прошу. Обокрал, подлец, мать, пропил все…

Молодой человек отошел от двери и прошелся по приемной. Через пять минут он опять подошел к двери и приложил ухо.

–  Для старушечки сделайте, ваше-ство, - говорил дядя.
– Она с тоски умирает, что ее подлец без дела ходит.

–  Ну, ладно, так и быть. Только с условием: чуть что малейшее, сейчас же вон!

–  Сейчас и выгоняйте, ежели что, подлеца этакого.

Молодой человек отошел от двери и зашагал по приемной.

–  Молодец дядька!
– прошептал он, в восторге потирая руки.
– Трогательно расписывает! Необразованный человек, а как все это умно у него выходит…

Из кабинета показался дядя.

–  Тебя приняли, - сказал он угрюмо.
– Дрянь… Пойдем.

–  Благодарю вас, дяденька!
– вздохнул молодой человек, мигая глазами, полными благодарности, и целуя руку.
– Без вашей протекции я давно бы пропал…

Оба вышли на улицу и зашагали к себе домой. Старичок был нахмурен и сосредоточен, молодой человек сиял и был весел.

СПРАВКА

Был полдень. Помещик Волдырев, высокий плотный мужчина с стриженой головой и с глазами навыкате, снял пальто, вытер шелковым платком лоб и несмело вошел в присутствие. Там скрипели…

–  Где здесь я могу навести справку?
– обратился он к швейцару, который нес из глубины присутствия поднос со стаканами.
– Мне нужно тут справиться и взять копию с журнального постановления.

–  Пожалуйте туда-с! Вот к энтому, что около окна сидит!
– сказал швейцар, указав подносом на крайнее окно.

Волдырев кашлянул и направился к окну. Там за зеленым, пятнистым, как тиф, столом сидел молодой человек с четырьмя хохлами на голове, длинным угреватым носом и в полинялом мундире. Уткнув свой большой нос в бумаги, он писал. Около правой ноздри его гуляла муха, и он то и дело вытягивал нижнюю губу и дул себе под нос, что придавало его лицу крайне озабоченное выражение.

–  Могу ли я здесь… у вас, - обратился к нему Волдырев, - навести справку о моем деле? Я Волдырев… И кстати же мне нужно взять копию с журнального постановления от второго марта.

Чиновник умокнул перо в чернильницу и поглядел: не много ли он набрал? Убедившись, что перо не капнет, он заскрипел. Губа его вытянулась, но дуть уже не нужно было: муха села на ухо.

–  Могу ли я навести здесь справку?
– повторил через минуту Волдырев.
– Я Волдырев, землевладелец…

–  Иван Алексеич!
– крикнул чиновник в воздух, как бы не замечая Волдырева.
– Скажешь купцу Яликову, когда придет, чтобы копию с заявления в полиции засвидетельствовал! Тысячу раз говорил ему!

–  Я относительно тяжбы моей с наследниками княгини Гугулиной, - пробормотал Волдырев.
– Дело известное. Убедительно вас прошу заняться мною.

Все не замечая Волдырева, чиновник поймал на губе муху, посмотрел на нее со вниманием и бросил. Помещик кашлянул и громко высморкался в свой клетчатый платок. Но и это не помогло. Его продолжали не слышать. Минуты две длилось молчание. Волдырев вынул из кармана рублевую бумажку и положил ее перед чиновником на раскрытую книгу. Чиновник сморщил лоб, потянул к себе книгу с озабоченным лицом и закрыл ее.

–  Маленькую справочку… Мне хотелось бы только узнать, на каком таком основании наследники княгини Гугулиной… Могу ли я вас побеспокоить?

А чиновник, занятый своими мыслями, встал и, почесывая локоть, пошел зачем-то к шкапу. Возвратившись через минуту к своему столу, он опять занялся книгой: на ней лежала рублевка.

–  Я побеспокою вас на одну только минуту… Мне справочку сделать, только…

Чиновник не слышал; он стал что-то переписывать.

Волдырев поморщился и безнадежно поглядел на всю скрипевшую братию.

«Пишут!
– подумал он, вздыхая.
– Пишут, чтобы черт их взял совсем!»

Он отошел от стола и остановился среди комнаты, безнадежно опустив руки. Швейцар, опять проходивший со стаканами, заметил, вероятно, беспомощное выражение на его лице, потому что подошел к нему совсем близко и спросил тихо:

–  Ну, что? Справлялись?

–  Справлялся, но со мной говорить не хотят.

–  А вы дайте ему три рубля… - шепнул швейцар.

–  Я уже дал два.

–  А вы еще дайте.

Волдырев вернулся к столу и положил на раскрытую книгу зеленую бумажку.