Чтение онлайн

В то время как Гомер ехал на велосипеде к винному заводу, далеко от него, так далеко, что даже время дня там было не такое, как в Итаке, американский пассажирский поезд несся по американской земле сквозь американскую ночь. В поезде ехали американские парни, и среди них Маркус и друг его Тоби, – все они были одеты в солдатскую форму и обучены ремеслу войны. Но по их глазам, по их волнению, по их смеху, громким крикам и песням видно было, что это не просто вояки, а народ, и притом хороший и великий народ. Видно было, что, хоть их и обучили строиться в ряд и подчиняться приказу, хоть и лишили свободы во имя подчинения воинской дисциплине, они не превратились в машину и остались простыми людьми с простыми человеческими желаниями. Если они и вели себя буйно и, быть может, не сознавали своего положения, однако они не были лишены и достоинства. Видно было, что они шумели, стараясь подавить глубокий внутренний страх, но от страха не перестали быть людьми. Видно было, что не ради показных или лживых целей готовы они преодолеть свой страх, а если нужно, то умереть. Видно было, что это – простые американские парни, хоть иным из них уж за сорок, а другие совсем еще дети – дети из больших городов и захолустных городишек, из деревень и контор, из богатых и бедных семей, дети, вырванные из разных слоев общества; одни из них простились с мечтами о блестящем будущем, другие – с мечтами о скромной и покойной жизни; были среди них люди талантливые, с живым умом, были тупые и прилежные.

И посреди всего этого гомона, смеха, баловства, сумятицы и великолепного сочетания глубокого невежества с глубокой мудростью Маркус Маколей тихо разговаривал со своим другом Тоби Джорджем.

– Ну, – сказал Тоби, – кажется, поехали.

– Поехали, – подтвердил Маркус.

– Знаешь, Маркус, мне повезло: ведь, если бы не эта война, я бы так с тобой и не встретился и о семье твоей знать бы ничего не знал.

Маркус почувствовал себя неловко.

– Спасибо, – сказал он. – Я тоже рад, что с тобой познакомился. – Он помолчал, а потом задал вопрос, который задает себе каждый, кому грозит неведомая опасность: – Скажи правду: тебе будет очень обидно, если тебя убьют?

Тоби не смог ответить на этот вопрос сразу.

– Конечно. Я могу валять дурака и делать вид, будто мне все равно. Но мне, конечно, не все равно. А тебе?

– Мне тоже, – сказал Маркус. – Совсем не все равно. Мне просто хотелось знать, что ты скажешь. – После короткого раздумья он спросил: – О чем ты думаешь? Что бы ты хотел увидеть, когда мы вернемся?

– Не знаю, – ответил Тоби, который этого и в самом деле не знал. – Кажется, мне хотелось бы… мне хотелось бы… просто вернуться, что бы там ни было. У меня ведь нет семьи, не то что у тебя. Мне некуда возвращаться, но я все равно хочу вернуться. Лишь бы вернуться, а там видно будет. У меня нет девушки, которая меня ждет, как ждет тебя Мэри, но я знаю, мне хочется вернуться… если, конечно, удастся.

– Понятно, – сказал Маркус.

Они снова помолчали. Маркус сказал:

– Как это вышло, что ты любишь петь?

– Почем я знаю? – сказал Тоби. – Люблю, и все.

Они прислушались к шуму поезда и к шуму в поезде, а потом Тоби спросил:

– А ты о чем думаешь?

Маркус ответил не сразу.

– Я думаю об отце, – сказал он, – и о матери, о сестре Бесс, о брате Гомере и брате Улиссе. И еще я думаю о Мэри и ее отце, мистере Арене. Я думаю о всех наших соседях, о пустыре, о детях, о домах, о лавочке Ары и о самом Аре. О железнодорожной насыпи, с которой я смотрел, как проходят поезда, о воскресной школе, о церкви, о городском парке возле здания суда, о публичной библиотеке, о моих старых учителях, о детях, которых я знал в жизни, – кое-кто из них уже умер, но не от войны… они просто умерли.

– Смешно, – сказал Тоби. – Может, ты и не поверишь, но у меня такое чувство, будто Итака – тоже мой родной город. Если мы выживем, если мы вернемся целы, ты возьмешь меня с собой в Итаку? Покажешь мне знакомые места, расскажешь мне о том, что было здесь, что было там?

– Непременно, – сказал Маркус, – непременно. Я и сам этого хочу. И хочу познакомить тебя с моей семьей. Мы люди бедные, богатства у нас никогда не было, но отец мой был замечательный человек. Не добытчик. Никогда не мог заработать больше, чем на хлеб насущный… никогда.

– Его звали Мэтью Маколей? – спросил Тоби.

– Да, Мэтью Маколей, мой отец. Он работал на виноградниках, упаковщиком на складах, на винных заводах. Делал простую, незаметную, будничную работу. Встретишь его на улице – лишний раз на него не посмотришь. Ничего в нем, казалось, не было особенного, да и вел он себя как все… а был при этом замечательный человек. Он был мой отец, и уж я-то знал, что он человек замечательный. Все силы отдавал семье – матери и детям. Много месяцев копил деньги, чтобы внести аванс за арфу – да, не удивляйся, за арфу. Я знаю, никто теперь не играет на арфе, но мать о ней мечтала, и отец скопил денег и внес аванс за арфу. Он выплачивал за нее целых пять лет. Это была самая дорогая арфа, какую можно купить. Мы, дети, думали, что в каждом доме есть арфа, потому что она была у нас. Потом он купил пианино для сестры Бесс – оно стоило не так дорого, как арфа. Я думал, все люди такие же замечательные, как мой отец, пока не вырос и не узнал других людей. Они ничего, бывают среди них даже хорошие, но замечательными они мне не кажутся. Может, это потому, что я их не так уж хорошо знаю. Человека надо знать вдоль и поперек, чтобы убедиться, замечательный он или нет. Много есть замечательных людей, но никто и не догадывается, какие они замечательные.

– Хотел бы я встретить такого человека, как твой отец, – сказал Тоби. – Вовсе не обязательно, чтобы он был моим отцом. Пусть будет кем угодно, лишь бы я его знал. Пожалуй, мне даже повезло – я ведь понятия не имею, кто был мой отец, но могу, по крайней мере, верить, что он был такой же замечательный человек, как твой.

– Может, он и был замечательный, – заметил Маркус.

– Надеюсь, – сказал Тоби. – Понимаешь, я ведь не знал, что у детей бывают матери и отцы, пока не пошел в школу и не услышал, как о них рассказывают другие дети. – Тоби застенчиво ухмыльнулся. – Сперва я не понимал. Мне казалось, что каждый человек на свете одинок, вроде меня, и вступает в жизнь в одиночку. А когда понял, мне очень долго было не по себе. Я вдруг почувствовал одиночество. Вернее говоря, я почувствовал его еще больше. Вот почему, наверно, я люблю петь. Песня разгоняет одиночество. – Потом он спросил, стесняясь, даже робко: – А Бесс, она какая?

Маркус понимал, что друг смущается, и не хотел его смущать.

– Да ты не стесняйся, – сказал он. – Ничего нет плохого, если ты и спросишь меня о сестре. Все равно я хочу, чтобы вы познакомились. Ты ей, наверно, понравишься.

– Я? – удивился Тоби.

– Да. Мне почему-то кажется, что ты ей очень понравишься. Я хочу привезти тебя к нам, поживи с нами. Если вы друг другу понравитесь… а по-моему, лучше Бесс… хоть она мне и сестра… в общем, я думаю, ты ей очень понравишься!

Потом Маркус произнес очень быстро – он хоть и знал, что о таких вещах не говорят, но понимал, что сказать о них необходимо. Поэтому ему хотелось проговорить слова как можно быстрее, чтобы смысл их поскорее дошел и неловкость длилась как можно меньше.

– Женись на ней и живи в Итаке, – сказал он. – У нас хороший город. Ты будешь там счастлив. Вот, возьми ее карточку, насовсем. – Он передал Тоби маленькую фотографию своей сестры Бесс. – Положи ее в свое удостоверение личности, я там держу фотографию Мэри. Видишь?

Тоби Джордж взял фотографию сестры своего друга и долго ее разглядывал, а Маркус глядел на него. Наконец Тоби сказал:

– Ничего не скажешь, она красивая. Не знаю, можно ли влюбиться в девушку, которую никогда не видел, но я, кажется, могу. Скажу тебе по правде, у меня ведь на душе несладко. Я боялся говорить с тобой о Бесс. Но теперь я подумал: вот мы едем и неизвестно, что с нами будет… может, ты и не обидишься. Мне кажется, что я хуже других, но разве я виноват?.. Понимаешь, парень, которому дали имя не отец с матерью, а в сиротском приюте… который даже не знает, кто были его родители… не знает их национальности и своей национальности… Одни говорят, будто я помесь испанца с французом, другие – что я не то итальянец, не то грек, а третьи – будто я наполовину англичанин, наполовину ирландец. Все по-разному.

– Ты американец, – сказал Маркус. – Вот и все. Это всякому видно.

– Ну да, – сказал Тоби. – Это правда. Я, конечно, американец. Но хотел бы я знать, из каких именно американцев.

– Ты просто американец, которого зовут Тоби Джордж, – сказал Маркус. – До остального никому нет дела. Спрячь эту карточку. Мы вернемся в Итаку, у тебя будет семья, и у меня будет семья, мы будем ходить друг к другу в гости, слушать музыку и петь песни… будем жить по-человечески.

– Знаешь, Маркус, – сказал Тоби. – Я тебе верю. Клянусь Богом, я тебе верю. Ты ведь так говоришь не просто потому, что мы подружились и едем вместе. Я тебе верю и больше всего на свете хочу вернуться с тобой в Итаку. Хочу там жить и хочу, чтобы все было так, как ты говоришь. – Он помолчал, соображая, что может этому помешать. – Если я и не понравлюсь Бесс… если она влюбится в кого-нибудь другого… если, когда мы вернемся, она будет уже замужем… я все равно поселюсь в Итаке. Не знаю почему, но Итака кажется мне теперь родным городом. Первый раз в жизни я чувствую, что у меня есть дом, и – надеюсь, ты не рассердишься, – что семья Маколей – это моя семья – вот такую семью я бы выбрал, если бы мог выбирать. Я, ей-богу, надеюсь, что понравлюсь Бесс и она не полюбит другого. Я-то знаю, что она мне нравится. – Он говорил теперь совсем тихо, и, хотя в поезде стоял страшный шум, Маркус слышал каждое слово. – Может, Бесс этого и не подозревает, она все равно моя. И теперь я сделаю все, чтобы остаться жить и вернуться в Итаку, к ней. Итака – мой дом. Там я хочу жить. Там я хочу умереть… если мне это удастся.

– Мы вернемся, – сказал Маркус. – Когда-нибудь мы будем в Итаке все вместе: Бесс и ты, Мэри и я, и мать, и Гомер, и Улисс. Вот увидишь.

Друзья долго молчали. Их окликали другие парни, ехавшие с ними в поезде, и они даже спели вместе со всеми песню собственного сочинения, песню об уличных женщинах и о том, чего они стоят. Распевая эту песню, Тоби спросил так просто, словно вопрос его был как нельзя более кстати:

– Ты молишься Богу?

И Маркус поторопился ответить:

– Ясное дело, молюсь…