Чтение онлайн

В семье должно быть в среднем четыре ребенка, чтобы сохранить объем наследственного фонда, и еще больше, чтобы сохранить в нем сложившиеся пропорции при таком росте населения, какой наблюдается в Соединенных Штатах. Это необходимо потому, что нужно не только заменить обоих родителей и обеспечить рост населения, но также и компенсировать отсутствие воспроизводства у холостых, бесплодных и умерших преждевременно.

Численность высших классов стремительно уменьшается, и если предположить, что они представляют наиболее талантливую часть общества, то окажется, что нация теряет в качестве при их сокращении. Не будет ли правильнее и, возможно, полезнее призвать их к большей плодовитости? Даже если они и не являются более талантливой частью общества, чем средний класс, разве не существует опасность, что тенденция к уменьшению семьи захватит еще и этот класс? Так уже произошло во Франции. Многие встревожены более быстрым по сравнению с коренным населением ростом иммигрантских семей в северных и восточных штатах, а также тем, что негры еще не обогнали белых по численности только из-за высокого уровня смертности среди них. Другие идут в своих мрачных прогнозах еще дальше и усматривают грозную Желтую Опасность в плодовитости восточных народов, которые, как они думают, могут скоро положить конец мировому господству белой расы и белой цивилизации.

Хотя изменения к лучшему в нашем образе жизни, возможно, и не изменяют наследственность, из этого никоим образом не следует, что они менее значимы по сравнению с евгеникой. На самом деле прогресс, как его обычно понимают, не требует каких-либо изменений наследственности; прогресс — это развитие науки, искусств и социальных институтов, происходящее при незначительном или вовсе без изменения наследственного материала. Распространение образования, отмена рабства, рост числа железных дорог, телеграфных и телефонных линий, автомобилей, формирование национальных государств и запрещение войны — все это явления социального порядка, и они могут продолжаться независимо от улучшения наследственности. Тем не менее такое улучшение могло бы ускорить прогресс, увеличив число талантливых лидеров и подняв общий уровень наших способностей. Ухудшение же качества наследственности, угрожающее нам, по мнению многих, препятствует прогрессу и может со временем вообще его остановить. Социальное совершенствование и евгеника должны идти вперед рука об руку.

С началом нашей индивидуальной жизни оба главных элемента питающей ее истории — наследственный и социальный — сливаются в новую целостность и перестают быть отдельными силами. Ничего из того, что индивид представляет собой или делает, нельзя приписать только одному из этих элементов, так как все это основывается на привычках и опыте, в которых оба они неразрывно связаны. Наследственность и окружающая среда применительно к реальной жизни человека, — это, по сути, абстракции; реален же целостный органический процесс, не разложимый на составные части. То, как практически проявляет себя наследственность в данное время, зависит от самого этого процесса, который реализует одни потенциальные возможности и подавляет другие. Аналогичным образом воздействие среды зависит от избирательной и ассимилирующей активности растущего организма. Если вы хотите понять, как это происходит, необходимо отследить историю его жизни вплоть до зачатия и рождения самого индивида; сверх того можно изучить еще зародышевую плазму и социальное наследие, породившие эту жизнь. Это даст нам общее представление о родословной и первичном окружении человека — своего рода первые страницы его биографии. Но жизнь конкретного Вильяма Сайкса вы должны изучать непосредственно, и знание о его наследственности и внешнем окружении могут послужить лишь вспомогательным средством [1] .

Речь хорошо иллюстрирует неразрывный союз природно-биологического и социального наследования. Она возникает отчасти благодаря естественному строению голосовых органов и врожденному стремлению их использовать, примером чему служит бормотание слабоумных и глухонемых. Естественная тяга и восприимчивость человека к другим людям и потребность в общении с ними тоже являются фактором порождения речи. Но вся речевая артикуляция возникает только в общении, ей учатся у других; она варьируется в зависимости от окружения и в своих истоках восходит к традиции. Речь, таким образом, представляет собой социально-биологическую функцию. Точно так же дело обстоит и с нашими амбициями во всех сферах социальной активности: потребность в самоутверждении является врожденной, но реализуем ли мы ее в роли охотника, военного, рыбака, торговца, политика или ученого, зависит от того, какую возможность предоставит социальный процесс.

Вообще, это безусловная ошибка — рассматривать наследственность и социальную среду в качестве антагонистов. Они естественным образом комплементарны и не могут выполнять свои специфические функции друг без друга.

Какой из этих факторов сильнее? Какой более важен? Тот, кто задает такие глупые вопросы, доказывает лишь, что не имеет ясного представления о данном предмете. Это все равно что спрашивать: кто в семье важнее — отец или мать? Они оба бесконечно важны, поскольку оба необходимы и незаменимы; и их функции, отличаясь качественно, не поддаются сравнению по степени значимости.

Не означает ли это, что все споры об отношениях наследственности и окружающей среды бесполезны? Ни в коем случае. Дело в том, что, хотя и очевидно, что они, в общем, взаимодополняемы и взаимозависимы, мы, как правило, не знаем точно, какова доля каждого из них в данном конкретном случае, а потому неизбежны сомнения: что нужно совершенствовать — социальные условия или наследственный материал? Это только в общетеоретическом смысле вопрос о том, что из них важнее, кажется глупым. В отношении же конкретной проблемы он может быть вполне осмысленным — так, он совершенно уместен при изучении проблем с наследственностью в конкретной семье, когда нужно выяснить, по линии кого из родителей они передались. И хотя непосредственная количественная оценка этих факторов — по крайней мере там, где речь идет о сознании, — невозможна, так как они нераздельны, все же могут существовать косвенные методы, проливающие свет на этот вопрос.

Многие расовые вопросы того же рода. Существуют, например, огромные различия между японцами и американцами. Некоторые из них — такие, как язык, религия, моральные нормы, — носят явный социальный характер и могут меняться под влиянием образования. Другие же — пропорции тела, цвет и разрез глаз — передаются по наследству и не подвластны образованию; однако сами по себе они не имеют большого значения. Но нет ли еще и таких тонких, неуловимых различий в темпераменте, умственных способностях или эмоциональном складе, которые одновременно и значимы, и врожденны и которые не дают нациям жить в мире друг с другом или ставят одну из них выше других? Мы не знаем ответа на этот вопрос, хотя это самое важное, что мы должны знать. То же самое относится и к проблеме чернокожих. В какой мере их нынешнее подчиненное положение поправимо средствами образования и социальных реформ, а в какой — это вопрос зародышевой плазмы, изменяемой лишь с помощью селекции? Вся проблема взаимоотношений черных и белых зависит от решения этого вопроса, на который мы не можем ответить с уверенностью.

Аналогичная проблема существует и в отношении преступников. Насколько или хотя бы в каких случаях мы можем полагаться на образовательные или профилактические методы по предупреждению преступлений? Следует ли также пытаться контролировать рождаемость и если да, то когда и как? То же самое с особо одаренными людьми. Мы хотим, чтобы их было больше. Поможет ли в этом образование или нам надлежит следовать учению Мильтона, основателя евгеники, который полагал, что мы должны прежде всего убеждать людей, обладающих Сдающимися способностями, заводить как можно больше детей? И, опять-таки, к вопросу о классах, наделенных богатством и властью. Является ли их господствующее положение естественной принадлежностью высшей породы, а значит, возможно, заслуженным и благотворным? Или же оно основывается на социальных привилегиях в области образования и на предоставлении благоприятных возможностей и, следовательно, как многие думают, несправедливо и вредно? Безответные вопросы такого рода возникают всякий раз, когда мы пытаемся понять, как же сделать человеческую жизнь лучше. Все, что мы может сделать в настоящее время, — это испробовать все меры, способные изменить к лучшему и наследственный материал, и социальные условия.

Хотя передача наследственности через зародышевую плазму у человека и у животных в значительной мере схожа, существует заметное различие в характере черт, которые передаются и обнаруживаются при рождении. Это различие — в пластичности и способности к обучению. Умственные задатки ребенка более и прежде всего создают почву для обучения и, следовательно, не являются чем-то определенным. Они состоят не из склонностей делать то, что навязывает жизнь, а из неотчетливых предрасположенностей к обучению, не имеющих практической значимости до тех пор, пока они не сформировались. С другой стороны, умственные задатки животного сравнительно определенны и фиксированы; они обеспечивают способность действовать целесообразно после короткого обучения или вообще без него.

Это различие принципиально для понимания отношений человека с эволюционным процессом, т. е. отношений между человеческой природой и человеческой жизнью и природой и жизнью животных. Нам необходимо осознать это различие как можно яснее и проследить все его следствия.

Грубо говоря, наследственность животных — это механизм, подобный шарманке: он способен проигрывать лишь несколько мелодий; вы можете научиться играть их сразу же, с небольшой тренировкой или без нее, но вы никогда не сможете играть на ней что-либо другое. Наследственность же человека больше напоминает пианино: он сделан не так, чтобы проигрывать определенные заложенные в механизме мелодии — на нем вообще ничего нельзя сыграть без обучения; но опытный музыкант может извлекать из него неограниченное разнообразие мелодий.

Только что вылупившийся из яйца цыпленок способен бегать взад-вперед и склевывать мелкие предметы определенного размера и формы — свой корм — и тем поддерживать свою жизнь. Ему не надо учиться этому; один птицевод рассказывал мне, что цыплята, выращенные в инкубаторе и не имеющие с прошлым своего вида никакой связи, кроме зародышевой плазмы, приспосабливаются так же хорошо, как и те, о которых заботилась наседка. Ребенку же необходим год, чтобы научиться ходить, и еще много-много лет, чтобы овладеть деятельностью, с помощью которой он со временем сможет зарабатывать себе на жизнь. Ребенку, разумеется, врождена способность сосать грудь матери, но это лишь временное биологическое подспорье, необходимое на срок, пока не разовьются его собственно человеческие способности. В целом поначалу от его чудесных наследственных способностей столь же мало толку, как и от пианино, пока музыкант еще учится. Выполнение четко определенных действий всецело зависит от образования.