Чтение онлайн

Ему пришлось признать, что он недооценил преподавателей и студентов Университета: сотворение порталов завершилось в Маре, на самом пороге лета.

Он сообщил, что через два дня уйдёт безвозвратно, двадцать шестого числа — с грустным и настороженным смущением, которое подобные моменты, подобные рубежи, сопровождало неизменно.

Она улыбнулась. Кивнула. И ответила:

— Я поняла. Сыграем в Зеркало?

И они сели играть в Зеркало.

Везло им попеременно: то одному, то другому, удача словно бы не могла определиться, кто в этот час нравится ей больше — глядя на выпавшую в который раз тройку, положение не улучшающую, но и не ухудшающую, Иветта подумала, что всё сложилось бы иначе, смотри она на Этельберта не застланными ошибочными предположениями глазами — с самого начала.

Если бы она увидела его раньше, услышала раньше, разобралась и объяснилась раньше, они и сошлись бы — раньше, и было бы у них на двоих не четыре месяца, а все полгода, но что толку погружаться в дебри сослагательных наклонений — зачем требовать от осенней Иветты Герарди знаний и понимания Иветты Герарди нынешней?

Прошлое не перепишешь, жизнь умнее и мудрее живущих, и времени у них было ровно столько, сколько было необходимо.

(И срок, уменьшаясь с каждой секундой, пока что только стремился — к нулю.).

Они играли в Зеркало, Город, Слова и «Утерянные ярусы», и Этельберт продолжал выбрасывать единицы, которые, стоит отметить, отшвыривали его назад, но не делали сразу же проигравшим — и смеялся легко и весело, и не отчаивался, и отказывался сдаваться, и пусть упорство спасало его далеко не всегда, оно определённо заслуживало уважения; оно и незлобивость при встрече с превратностями судьбы.

Они гуляли по самому краю Каденвера — незастроенному и безлюдному, буквально за два шага до падения в небо — и умудрились попасть под дождь; сильный, но короткий и тёплый, уже скорее летний, чем весенний, и одуряюще пахло грозой, базальтом, южным ветром и можжевельником, когда она, хихикая, сцеловывала крупные капли — с губ Этельберта.

И там же они смотрели, как скрывается под небесным островом, под их ногами Соланна — на «закат», предшествующий настоящему закату; и било по глазам раскалённое золото, и горели, застыв на месте, облака, и холодел, будто густея, воздух; и какими же крохотными они оба были по сравнению со всем этим, если судить беспристрастно, но всё равно казалась бесконечно ценной мягкость чужой руки, обхватывающей её собственную.

Они занимались любовью на Лестнице в небо — под односторонне непроницаемым куполом, их никто не увидел и не услышал бы, даже если бы зачем-то решил переместиться в пустоту, окружённую горами и снегом, но они видели всё; и когда запрокинулась голова, вместе с удовольствием ослепили и ступени — как и прежде, невыносимо белые, широкие, закручивающиеся, тянущиеся вверх, и вверх, и вверх, и вверх…

Вверх — к своему концу.

Они уходили в пять утра — так же неожиданно, как и пришли, и так же все скопом; и Этельберту подобная рань была комфортна, а Иветте — не особо-то, и он говорил, что провожать его совсем не обязательно, что, разумеется, было правдой, ведь никто её ни к чему — и никогда — не обязывал…

Вот только она не могла — не проводить.

(— Пиши мне, — просил он, держа её за руки. — Если у тебя будет желание, сколько бы ни прошло времени — пиши.

Убеждал торопливо, решительно, чуть ли не горячечно — почему-то это действительно было для него важно, и она дала обещание, всецело намереваясь своё слово сдержать.

Её эпистолярные навыки всегда оставляли желать лучшего и, к сожалению, успела истаять привычка: она устала от людей, оборвала все связи, и не велика оказалась потеря — однако нет в конце этого пути ничего, кроме одиночества, которое скорее рано, нежели поздно, начнёт мучительно тяготить, и, пожалуй, не было причины весомее свернуть — вернуться — на дорогу иную, чем Этельберт Хэйс.

Она найдёт в себе несчастное желание — склеит воедино из пепла и ошмётков не столь уж давнего прошлого; всё вспомнит или, если потребуется, научится заново, и да, её письма никогда не сравнятся с письмами Вэнны Герарди ни в глубине, ни в красоте, ни в проникновенности, но и что с того?

В конце концов, не ей судить: ценность и значимость любого послания определяются — исключительно адресатом.).

Каденвер был по пуст по совершенно безобидной причине: да кто же отлипнет от кровати в такой безобразный час — предрассветный Каденвер был безлюден, и холоден, и сер, и болезненно напоминал себя осенний; возвращал к самому началу, и каким же оно теперь казалось нелепым, неподходящим, неправильным, никак не соотносящимся с тем, что случилось после, однако без первого шага нет и всех остальных, и, если подумать, он, этот первый шаг, грациозным бывает крайне редко.

И вновь простиралось над головой пепельно-серое небо, и рвался к нему остающийся каменно-серым Университет, и вели, обрамляя, ко входу всё те же мраморно-серые ступени, и не изменился ни подъём к Кабинету Хранителя, ни сам Кабинет, ни Хранитель…

(Ещё на полчаса — Хранитель.).

Его улыбка, мягкая, приветливая и осторожная, тоже была знакомой до родства — вместе с неловкостью последних минут. Тяжестью преддверия прощанья; чувством потери, которое всегда глубоко эгоистично и идёт рука об руку с нервными движениями, паузами в разговорах, неспособностью выразиться и общим незнанием куда себя деть.

Очередным проявлением доброты было его предложение не провожать — трогательным, но ненужным: (далеко) не в первый раз забредала она в это болото, а потому умела выкарабкиваться и вытягивать других.

Она улыбнулась в ответ, быстро подошла к креслу, села и попросила рассказать ей об Оплоте Стыда — и Этельберт, понимающе кивнув, начал описывать, объяснять и делиться историями, как делал уже многократно, а потому беседа очень быстро стала ощущаться обыденно-привычной: словно бы одной из тысячи прошедших и грядущих, с ролями давно распределёнными, а потому отвлекающе уютными — для каждого из участников.

(— М-м-м. А что это? То есть от чего он?

Нет, «золотой» ключ был, конечно… симпатичным: тонким, изящным, легко ложащимся в руку; вот только — казалось — удивительно бессмысленным, и сколько бы Иветта ни копалась в памяти, не удавалось найти ничего, что с ним можно было бы символически связать.

Ну не хотел же Этельберт сказать: «О, ты подобрала ключ к моему сердцу», — даже думать о подобном было смешно, она и впрямь чуть не расхохоталась, когда пронеслась в голове, взявшись из истинного ниоткуда, эта идиотская мысль.

— Фигурально выражаясь, от Оплота Стыда, который впечатлила твоя работа — я передаю его тебе по просьбе Айвона. Если ты скажешь «Золото рождается в песке»… понятия не имею, что это должно значить, спроси у Айвона, если тебе интересно… в любом случае, если ты скажешь «Золото рождается в песке» с намерением переместиться в Оплот Стыда, ты в него, собственно, переместишься — представить его ты не сможешь, но этого и не нужно, главное — испытать намерение. Тебя будут ждать: познакомишься с Приближёнными и, если найдёшь кого-нибудь приятного тебе и близкого в методах творения, тебя не откажутся взять в ученицы.