Чтение онлайн

…перепуганного Энни, и замершей толпы, и застывшей перед Университетом Пепельной Пустыни, и преклоняющего колено Себастьяна Краусса, и боли, и комы, и Дома Стражи …

…и они, наверное, думали, что она спит, но ей последние дни спалось очень плохо из-за окутывающей дом тревоги, и она понимала, что что-то сместилось, что-то стряслось, что-то случится, случается или уже случилось; и мама в ночи, на кухне, тихо сказала папе: «Это не то предложение, от которого можно отказаться», а утром сказала ей самой: «Иветта, доченька, я отправляюсь в долгое путешествие», — и это вызвало ужас , потому что мама никогда ничего не планировала и ни о чём не предупреждала, она просто брала и неожиданно отправлялась в путешествие, так почему…

…оранжевый — цвет неконтролируемого, неуправляемого, непобедимого пламени, пожирающего всё на своём пути, цвет Приближённых Ярости; красный — цвет густой, свежей, льющейся прямо сейчас крови, цвет Приближённых Страха; и рыжие — огненные — волосы мамы, развеваясь на ветру, скрыть от испуганного взгляда дочери стоящих впереди пришедших — тех, кого нельзя попросить уйти и от кого никуда не убежишь…

…оранжевое на красном: обворожительные волосы, которые она не унаследовала; она ничего стоящего, дела ющ его родителей теми, кто они есть — не унаследовала…

…и папа обнимал её одной рукой, осторожно сжимая плечо; и Приближённый положил руку — маме на плечо; и Хэйс положил руку на плечо перестающему быть Хранителем Себастьяну Крауссу…

Она не собиралась отвечать — не имела ни малейшего желания проговаривать вслух то, что Любящему-Не-Понимать-Очевидного было прекрасно известно, и потому, сглотнув, хрипло задала собственный вопрос:

— Почему вы спрашиваете?

«Всё ведь абсолютно прозрачно, разве нет?»

Впрочем, разумеется, нет: она ведь имела дело с несколько Отмороженным — который, чуть склонив голову набок, как всегда ровно произнёс:

— Как я уже говорил, вы имеете о нас очень странное представление. Мне хотелось бы понять, почему.

Да твою же…

Говорил он. И впрямь говорил — вот только и она тогда вообще-то тоже не молчала!

— А я говорила вам о Вирдане, Хар-Лиоте и Лимертаиле! Неделимый Всевидящий, вы заявились на Каденвер ночью, поставили на колени Хранителя Краусса, заперли нас всех здесь, заставляете портальщиков делать порталы десятками — и всё… что? Из-за того, что Архонтов посмели о чём-то спросить? Это нормально, по-вашему?! Что я должна думать-то о вас и о них?!

«Чего вы ожидали-то, а?! На шеи мы вам, что ли, должны бросаться?»

Она опять практически кричала; зря, не надо было, не следовало терять над собой контроль и уж тем более злословить их сильнейшеств — то, что Хэйс вчера по какой-то загадочной причине проявил милосердие, отнюдь не означало, что оно безгранично.

Нарвалась, дура, ох нарвалась — ничему не учишься, и подарки судьбы не ценишь, и сама себя в угол загоняешь…

Иветта искренне думала, что на неё сейчас снова нацепят Наручи Вины и отправят в соответствующий Оплот, но Хэйс, помолчав и негромко побарабанив пальцами по столу, лишь неожиданно спросил:

— Вы верите в Неделимого?

О.

Ох, проклятье.

А впрочем… что такого-то? Унианство ведь не отрицало ни благодетельности и величия Создателей, ни власти их преемников (дураков нет, её ж попробуй поотрицай); и никаких претензий к нему те вроде как не имели.

(Его сильнейшество Кертион, второй Архонт Вины, сообщил Триединой Ассамблеи позицию шестнадцати ещё в пятом веке: «Вы имеете право верить во что угодно до тех пор, пока ваша вера не сопровождается принуждением к ней».

Позиция эта, если честно, была крайне странной: к вере ведь… невозможно принудить — человек либо верит, либо нет; и Иветте всегда было очень любопытно, почему хозяева Оплотов вообще заговорили о такой возможности и как себе представляли её реализацию.).

— Да. Да, ваше преподобие. В Неделимого — верую.

«И что с того?»

Хэйс ещё немного побарабанил пальцами по столу и медленно протянул:

— Могу я спросить, почему?

Серьёзно?

— Вы, разумеется, можете не отвечать, если не желаете. Я спрашиваю лишь из любопытства, — сам я, как вы можете догадаться, не верю — вы не обязаны его удовлетворять.

Что ж, спасибо и на этом.

Интересно, он всех встреченных униан спрашивал — о причинах? Честно, Иветта ничуть не удивилась бы — «не понимающий, но желающий понять» очевидно любил задавать вопросы всем и обо всём, и это… на самом-то деле, было более чем похвально.

Любопытство являлось чертой замечательной и естественной, а в данном конкретном случае ещё и успокаивающе привычной: за какое-то мгновение разговор из традиционно попахивающего безумием превратился в совершенно нормальный — уже имевший место в прошлом и наверняка предстоящий в будущем.

(Если, конечно, её всё-таки не убьют за слишком длинный язык.).

— Всё в порядке, ваше преподобие, я отвечу. — «В сотый, в тысячный раз — отвечу». — Я верую, потому что мир неописуемо прекрасен… И потому что я действительно чувствую себя любимой большим, чем Шестнадцать Создателей.

Ей нечего было скрывать; и каким же невозможным, невероятным, невообразимым чудом являлось то, что вторая часть до сих пор, даже здесь и сейчас оставалась — правдой.

Четыре долгих года Иветта по завету Создателей смотрела на чужие земли своими глазами; и срок этот, конечно, и близко не был достаточным, чтобы увидеть мир целиком, однако его хватило для рождения невыразимого, всеобъемлющего, лишающего голоса, одновременно парализующего и освобождающего восхищения. И как же хорошо, что существовали и существуют талантливые люди, ощущающие то же самое и способные облечь свои чувства в цвета, слова и фигуры — спасибо творцам прошлого и настоящего за отсутствие необходимости обозначать красоту мира, ведь…

Видит Неделимый, у Иветты точно ничего бы не получилось. Не вышло бы объяснить, каково это — быть ослеплённым, будучи полностью зрячим.

Как, к сожалению, не выйдет и выразить глубинное, пропитавшее все мысли и возведшее себя в фундамент осознание, что тебе… невероятно, невообразимо повезло: жить в мире, сотворённом из любви и для тебя; во времена, «отнюдь не являющиеся отчаянными»; среди тебе подобных, но не идентичных, и потому парадоксально совмещающих в себе понимание и откровение — Иветта пыталась, правда пыталась рассказать об этом и далеко не один раз, однако неизменно спотыкалась о своё проклятое, безотлучное косноязычие.

В какой-то момент она сдалась и решила описывать лишь общую суть с надеждой, что собеседник хотя бы однажды испытал нечто похожее и сможет соединить отпечаток с его бледным описанием.

(Ладно волосы, глупая внешняя ерунда — она многое бы отдала за мамину способность подбирать красочные и точнейшие слова.).

Особенно теперь, стоя перед Хэйсом, который смотрел на неё очень внимательно, как будто бы изучающе, и, откашлявшись, наконец тихо сказал:

— Это… очень достойные причины. А… к какому течению вы принадлежите?