Чтение онлайн

Недавняя тишина сменилась воем и грохотом, голубое небо испачкали разрывы шрапнели.

Через несколько дней на огневую пришел комбат.

— Крылов, ты обращался в особый отдел?

— Да.

— Иди в полк, там тебя ждут.

Капитан, сменивший Суркова, угловатый, крепко сколоченный человек лет тридцати пяти, повернул к Крылову скуластое лицо.

— Познакомься с ответом на твой запрос.

Крылов взял лист, нашел главное: «…Сообщаем, что партизанка Ольга Владимировна Кудинова в списках живых, а также погибших не значится, и ее следует считать пропавшей без вести».

Итак, никаких следов. Крылов покинул землянку, не узнав ничего нового. По-прежнему оставалась неизвестность с ее надеждами и сомнениями.

…Не спеша пошел по дороге вдоль опушки леса. Мысли у него были неопределенные. Из этого состояния его вывела загрохотавшая передовая.

Он ускорил шаг, побежал.

Лес кончился, он пересек лощину, миновал позиции батальонных минометчиков. Оставалось перебежать бугор с редкими деревьями, а там он уже будет дома.

Он добежал до деревьев, и здесь боль судорогою свела его тело. Он упал навзничь. Над ним на светлом небе покачивались листья березы — как в детстве, когда он лежал на опушке рощи и смотрел вверх. А потом не стало ни листьев, ни неба. «Нам всегда чего-то недостает», — мелькнула, угасая, пронзительно-горькая мысль.

Возбужденный от бега пехотинец склонился над Крыловым.

— Никак еще жив. Дышит. Зови санитара!

Солдат добрался до траншеи, увидел противотанковое орудие.

— Браток, нет ли санитара? Там старшина лежит.

— Какой… старшина?

— Молодой, с орденами.

Камзолов несколько мгновений стоял, не двигаясь, потом, словно очнувшись, бросился бежать по ходу сообщения.

Майские дни сменились июньскими, погорячело солнце, пышно разрослись луговые травы.

Отцвели одуванчики, превратились в забавные пушистые шарики, а сколько высыпало других цветов! Раскачивались на ветру бело-желтые ромашки, сиренево звенели колокольчики, мигали голубые незабудки и красно-белые маргаритки, золотились лютики и зверобой, цвели анютины глазки и мышиный горошек; в их россыпь густо и пряно вплетался клевер, из заколосившейся ржи игриво поглядывали васильки, на пригорках сияли белые звездочки земляники, в низинах полыхали фиолетовые гроздья Ивана-да-Марьи.

Каких только цветов не было на июньском лугу! И все тянулись к солнцу, все радовались, спешили жить: короток час цветения. Скоро под неумолимой сталью послушно лягут на землю травы и завянут под жгучим солнцем, отдав ветру сладкий аромат своей едва расцветшей молодости.

Давно отцвели вишни и груши, сирень, черемуха и яблони, в белые кружева оделись акации, зацвел шиповник. Позже всех мягко засветились липы, наполнили ветер своим нежным дыханием: им-то покос не страшен. Но мимолетен миг счастья и любви. Быстро промелькнет юность, сменится зрелостью, а та породит новую жизнь и новое цветение, только солнце тогда будет светить уже для иных листьев и иных цветов.

Саша Лагин и Галя Клевцова слились с необъятным миром весны и лета. Военная судьба преподнесла им редкий дар, и они приняли его как величайшую драгоценность. Их уже нельзя было отделить от цветущего луга, от шелеста листьев, от васильков во ржи. Они сами стали цветами в море цветов и жаворонками, поющими от избытка счастья. До чего же хорошо — жить!

Весь этот мир отражался в теплых и нежных, как июньское небо, Галиных глазах. Но вот их синева начала заволакиваться тревогой, такой ненужной на огромной цветущей земле. Радоваться бы Гале, что Саша уже не опирается на трость, что его походка изо дня в день становится легче и пружинистей, да только радость на войне не бывает долгой.

Настал день, которого Галя боялась, как грозы.

Утром Галя выбежала навстречу Саше, прильнула к нему всем телом и вдруг расплакалась — от счастья и боли.

Они так и пошли рядом мимо волнистой ржи, нежно-кудрявых лип и белых акаций, а девушки в солдатской форме смотрели им вслед.

— У меня так не было. — вздохнула одна.

— Сейчас бы тоже все отдала, а там будь что будет.

— Покос начинается, — задумчиво проговорила третья, и остальные поняли, что она имела в виду: слишком коротко, случайно и редко счастье на войне.

У старой липы Галя и Саша остановились.

— Отцветает… — загрустила Галя. — Быстро как…

— Не надо… — успокаивал ее Саша. — Все хорошо.

— Да-да, конечно, это я так. Ты… не спеши на фронт, хватит уж с тебя.

— Э, что мне сделается! — улыбался Саша. — О фронте теперь и думать нечего: посылают на командирские курсы.

В этот день Галя возвратилась на батарею одна. Дул ветер, тревожно волновалась рожь, по небу плыли разорванные облака. Все сразу стало незнакомым и чужим.

На лугу звенели косы. Под их широкими взмахами на землю ложились ромашки, незабудки, клевер.

Девушки заботливо окружили Галю. Она расплакалась:

— Ромашки… косят.

— Глупая, это же трава!

— Да-да, конечно, — сквозь слезы улыбнулась Галя.

Генералу Чумичеву не повезло: в разгар событий, когда армия взламывала немецкую оборону, его сняли с поста начальника политотдела и направили в резерв. Он все-таки просчитался, переоценил свои возможности. Стремясь свалить Храпова, он невольно ущемил самолюбие командующего фронтом и в результате пал сам. События подтверждали правоту Лашкова и Храпова: их танковая армия, полностью укомплектованная людьми и техникой, неудержимо продвигалась вперед. И даже если бы танкисты не добились такого успеха, дела Чумичева вряд ли были бы лучше: генерал-лейтенант Лашков и командующий фронтом решительно отбили его выпад. Репутация Чумичева-политработника угрожающе пошатнулась.

А началось это с того злополучного совещания, на котором командующий армией, начальник штаба и начальник политотдела обсуждали итоги мартовского наступления. Потери были чересчур велики, командующий фронтом требовал объяснений. По правде сказать, задал он им работы. Армией командовали они, это так — с них и спрос, но приказывал-то им он. Им следовало бы тогда все предусмотреть, а они не сумели. Не они, а Лашков и Храпов оказались дальновидными.

Больше всех был обеспокоен ситуацией начальник политотдела генерал-майор Чумичев.

— Полагаю, — сказал он, — что в исключительно сложных обстоятельствах армия сделала все, что было в ее силах. Тяжелые потери обусловлены недостаточной огневой поддержкой пехоты в связи с отставанием артполков и особенно с тем, что танковая армия не участвовала в операции.

Командующий и начальник штаба отлично поняли Чумичева. Подобным образом можно было оправдаться официально, но не вскрыть истину. А она заключалась в том, что наступление с самого начала предполагало огромные потери и что участие в нем танкистов лишь перераспределило бы число жертв между армиями. Ценой тяжелых собственных потерь танкисты частично уменьшили бы потери в стрелковых дивизиях, но в конечном счете общее количество жертв вряд ли изменилось бы.