Чтение онлайн

Я помню этот взгляд, когда я повернул голову, вдруг почувствовав его. Он лежал в нескольких шагах от меня, почти невидимый в траве, глядя в упор. С небольшого пригорка на обочине тропы. У меня на поясе нож, вот и все. Игрушка.

Я помню, как медленно приблизил камеру к лицу и пытался навести фокус, но мешали стебли травы перед его лицом. А он все лежал недвижно и смотрел, положив голову на лапы. Видны были лишь глаза и уши. Меж нами было меньше одного прыжка, доля секунды. А я все повторял про себя: черт, черт – из-за этого фокуса – и в остальном, казалось, был совсем спокоен. Но другим спокойствием. И тут он скрылся в траву – там кустарник за обочиной, густой, как стена.

И вот с этого места история переходит за предел, откуда не возвращаются.

Я пошел на него – просто, что называется, в лоб. В эти кусты, где к тому же, в отличие от него, я уж совсем ничего не вижу. А он, понятное дело, никуда не ушел, перелег рядом и следит. Я это знаю, как и то, что нападают они, как правило, со спины. Слежу за верхушками кустов, где дрогнет… но что это даст, даже если б увидел?

И тут он возник (вспыхнул) – в шагах десяти впереди, в просвете между кустами, обернулся, рыкнул, исчез.

Я медленно делаю два шага назад, и то, что происходит на втором, доходит до меня лишь потом, реверсом. Он вздымается едва ли не из-под моей ноги и, как кажется, чуть не зависает надо мной, стоя на задних лапах, и уже уносится в сторону.

Я инстинктивно отшатываюсь, и тут же с другого боку вскакивает второй. И проламывается сквозь кусты за первым.

То есть оба уже лежали вплотную, «взяв» меня с обеих сторон. И я не знаю, что тут меня спасло, что их удержало… Вернее, что удержало этого, первого, за которым рванул второй.

Тигр, вопреки нашим заблуждениям, – существо неконфликтное и будет всячески избегать агрессии, в отличие от леопарда, пока остается для этого возможность, до последней черты. Которую я перешел. Чистое безумие, не оставляющее уже никаких шансов. Идя «в лоб», заявляя права на территорию, агрессивно вытесняя его (их), сократив дистанцию до двух-трех шагов, что уже явно за чертой.

Когда потом я разговаривал с одним опытным егерем, мы не могли найти объяснений, почему они себя так повели. Разве что отчасти дело в том, что они «вели» меня на протяжении часа перед тем, играли в слежение, пока я не видел их. Будь эта встреча неожиданной для них, дальнейший сценарий был бы наверняка другим.

Но все это совсем не о том. Как написал я в «Адамовом мосте»: думал, что из жизни это уже ничто не вынет. Вынуло. Память вынула. Что осталось? Ряженые воспоминания.

Оказался я по наводке одного егеря в деревушке Брахмапури (что можно перевести как «божье местечко»). Что ж мне сказать про эту недельку длиной в несколько лет?

Это там на меня несся в ночи, мерцая «баскервильими» глазами, черт знает кто – думал, что леопард. Шел петлями, то влево, то вправо, а я пытался высветить его фонарем, а потом он вдруг рванул прямо на меня и шагах в двадцати резко свернул и исчез.

Это там посреди деревушки стоят тесаные болванчики идолов впритирку друг к дружке, как маленький батальон, под детским навесом. Оказалось, бога этих людей в деревушке зовут Ма. А каждая пара к свадьбе заказывает у резчика своего идола-оберег, вот они и стоят там, и с ними разговаривают в урочные дни.

Это там, на задах британского егерского домика, всегда к услугам был сикх Джуни, похожий на волшебного гнома с сияющими глазами. И мы садились с ним на его старенький мотороллер и потом ходили по джунглям, разговаривая на пальцах у свежих следов тигров и леопардов. А однажды, выйдя поутру, я увидел его, Джуни, внутри клетки для тигра, привезенной «на случай» и смонтированной у домика.

Это там как-то приехала егерица Гита и сказала среди прочего, что в соседней деревне будет «драма». С семи вечера до рассвета. И мы поехали на мотиках через леса-леса. Туда, куда прикатил индийский «Глобус», который Шекспиру и не снился, – настоящий, индийский, со всем цунами слез и смеха. И все это происходило в огромном, натянутом с вечера шатре, куда стекались из окрестных деревень все, кто мог передвигаться, – от стариков до детей. Я выдержал часа полтора, но каких!

Это там женщины на рассвете в полыхающих сари идут к озеру с тазами на головах – колошматить белье о камни. А мальчишки, босиком и взявшись за руки, идут куда-то вдаль на луг. А мужчины моют в озере белых быков. И олени выглядывают из леса вдали: когда уже освободится водопой?

Это там ранним утром отец и сын подметают двор у британского домика, у отца легкая несгибаемая спина, и сын кружит, как птица, а птица сидит у колонки с водой, смотрит на редкие капли и умирает.

Это там…

Спокойно. Просто тихое ошеломление. Если б это было обнаружено не в Индии, а где-нибудь в Европе, тут же стало бы мировой сенсацией. Наскальные рисунки семитысячелетней давности. Найденные недавно, мимоходом, местными змееловами. Много рисунков. На горе посреди полей и деревень, в глуши.

А я узнал об этом чуть загодя, в кабинете у главного лесника области. А что это, говорю, за снимок у вас на стене – типа Стоунхенджа, где это? А, говорит, это тут неподалеку, не знаю, что и делать с ним. Кстати, в том же районе есть наскальные рисунки на горе, которую там называют «Купальня Ситы». Тоже непонятно, что делать с этим, вроде как в моем хозяйстве… Вы ж, говорит, были реставратором, да? Может, что посоветуете. Вот мобильный одного краеведа там, ну… змеелова. Вы ж как раз в те края едете.

И вот сижу я со змееловами-краеведами на обочине дороги у чайханщика, ждем пятого мотоциклиста, чтобы отправиться в чисто поле – смотреть дольмен эпохи неолита, Стоунхендж индийский. Обнаруженный этими же змееловами совсем недавно; потом сообщили в Бомбей, оттуда приехали специалисты, подтвердили, обнесли сеткой, уехали. Козы посмотрели на это дело и вернулись к своим занятиям, пощипывают траву вокруг него, а больше никому дела нет, у крестьян свои камни.

Сидим, ждем, я только что познакомился с ними, о змеях говорим. Так спят они зимой или нет, спрашиваю. Кто спит, отвечают, кто нет. Вот эти, например, не спали – и указывают на мешок у моей ноги. Я, поперхнувшись чаем, опускаю взгляд: мешочек, лежит. И кто в нем, спрашиваю. Keelback, говорят. Две. (Хорошее имечко для змеи – килбэк, да?) Вон, говорит, в том доме поймал, хозяева позвонили, я приехал, поймал, возьмем с собой, там в поле выпустим.

И вот мы уже на этом поле-пустыре меж деревень. Хожу вокруг дольмена, рисунки прорезаны в камне у входа, внутрь заглядываю, там гнезда птичьи под сводом… Один из змееловов номер по мобильному набирает: есть, говорит, профессор в Бомбее, он лучше, чем мы, расскажет – и передает мне телефон. И стою я в этом чистом поле у входа в пять тысяч лет, в ухе у меня голос профессора из Бомбея, у стены в тени – мешок с двумя килбэками, которых сейчас выпускать будем, в зрачке моем – девочка с застрявшей в сетке ногой, а в уме картинки плавают: как мы по пути сюда заехали в «Махабхарату», которая тут на хуторе, «за клуней» – вырубленное в камне несколько тысяч лет назад жилище, где скрывались пятеро братьев Пандавов и жена их Драупади, красивейшая из землян, в отдельной темничке-светелке, и у каждого из братьев было по два дня любви с ней, чередуясь. И так все 13 лет их анонимных скитаний, проигранных Кауравам в кости. И еще пытаюсь вспомнить тот эпизод с ней, красавицей, когда после какого-то харассмента, когда была в рабстве у царя, поклялась, что не вернется к облику своему, пока богатырь небесный, забыл его имя, не заплетет ей волосы руками, смоченными в крови убитого обидчика.