Чтение онлайн

Генерал умолкает, и переводчик спокойно передает мне его слова:

– Сколько вам платили за вашу шпионскую деятельность?

– Я не шпион. Я бизнесмен.

Переводчик повторяет мои слова по-русски. Он не на моей стороне, но и не против меня. Шея у генерала слегка раздувается. Он поворачивается к подполковнику и что-то бормочет. Подполковник - щербатый субъект с блестящими черными глазами. Его надо остерегаться.

Переводчик говорит:

– Вы в нашей власти. Вам отсюда не убежать. Мы можем держать вас здесь всю жизнь. Можем расстрелять, если захотим.

Я очень вежливо отвечаю, что отдаю себе в этом отчет.

– Тогда не теряйте времени и говорите правду. Мы все о вас знаем.

– Но позвольте спросить, какой смысл рассказывать то, что вы и так знаете?

– Наглость только ухудшит ваше положение!

– Пожалуйста, выслушайте меня внимательно. Вы сказали, что все обо мне знаете. Но, значит, вы должны знать, что как бизнесмен я часто приезжал в вашу страну только для того, чтобы развивать взаимовыгодную торговлю.

Генерал чешет шею, потом наваливается грудью на стол и толкает в мою сторону портсигар. Я беру сигарету.

Переводчик чиркает спичкой. Подполковник хмурится.

Генерал перебирает стопку машинописных листов, делает глубокий вздох, словно желая успокоиться, и говорит:

– Вы много раз посещали английское посольство в Москве - у нас все заснято на фотопленку. Зачем вы туда ходили?

– Это место светского общения. Наш клуб.

– Это английское шпионское гнездо!

– Осмелюсь заметить, что генерал ошибается.

Переводчику не нравится моя ремарка, но он все-таки невозмутимо повторяет ее по-русски. Генерал стучит кулаком по столу и орет. Мне переводят:

– Не лгите! Предатель Пеньковский передавал вам материалы, нам это известно. Мы все засняли на фотопленку!

– Если генерал будет настолько любезен, что позволит мне взглянуть на снимки, я попробую рассеять это недоразумение.

– Не указывайте мне, что делать, - мы сами решим, когда и что вам показать! Вызывающее поведение может повлечь за собой только наказание.

– У меня нет никакого намерения вести себя вызывающе. Я просто хочу помочь генералу разобраться во всех неясностях, которые могут быть на фотографиях.

Я привожу здесь только схему допроса, потому что генерал постоянно повторял свои вопросы, а я каждый раз давал один и тот же ответ. Иногда генерал начинал кричать, иногда цедил слова сквозь зубы, иногда, прежде чем задать мне вопрос, долго совещался о чем-то с подполковником - но, как бы он ни бушевал и ни гримасничал, переводчик все время говорил ровным, мягким голосом.

Однажды утром допрос вдруг прерывают, заводят меня в лифт и привозят на этаж, где я еще не бывал. Мы проходим по коридору и останавливаемся у двери одной из камер. Наверное, меня хотят сюда перевести. Но нет: подполковник отдает какой-то приказ, охранник зажимает мне рот рукой и поднимает заслонку над глазком в двери.

Подполковник спрашивает:

– Посмотрите на этого человека, мистер Винн: вы его узнаете?

Я смотрю в глазок и вижу сидящего на железной кровати Пеньковского. Кисти его рук безжизненно свисают между коленей, голова опущена. У него осунувшееся, поросшее щетиной лицо, но все-таки я его узнаю: да, это Пеньковский. Впрочем, нет: это то, что осталось от Пеньковского. Ужасное зрелище. Он сидит неподвижно, с опущенной головой, - словно бык, ослабевший от нанесенной пикадором раны, кровь из которой, по капле унося силы, стекает по его плечам. Нет, они не пустили Пеньковскому кровь - они высосали его силы голодом и бессонницей. Передо мной лишь его тень. Меня начинает мутить. Я хочу, чтобы он пошевелился, - но он не шевелится.

Алекс, что они сделали с тобой?

Маня ведут назад. Подполковник говорит мне через переводчика:

– Вы сейчас видели предателя Пеньковского, мистер Винн. Он рассказал нам все, так что запираться совершенно бессмысленно.

– Я уверен, что он сказал правду. А правда, как ему отлично известно, состоит в том, что я был в Советском Союзе только как бизнесмен - и ни в каком другом качестве.

– А как быть с письмами и пакетами?
– Он улыбается гаденькой улыбкой: У нас есть фотографии, на которых ясно видно, как вам передают пакеты. Отрицать это просто глупо с вашей стороны.

Теперь надо соображать очень быстро. Одно из правил, которое мне неустанно повторяли во время подготовки, заключается в следующем: никогда не отрицайте того, что наверняка известно следователю. Отрицание установленных фактов разрушает у следователя иллюзию, что он по капле выдавливает из вас правду. У нас с Алексом была договоренность: в случае ареста признаваться лишь в том, что уже известно, но твердо настаивать, что я только бизнесмен, и ничего больше. Уверен: что бы они с ним ни делали, он будет придерживаться этой версии. Поэтому я говорю:

– Да он действительно передавал через меня какието письма и посылки адресатам в Лондоне и Париже. По его словам, это были деловые письма и подарки. Он просил меня передать их просто потому, что это позволяло сэкономить время. Я не читал этих писем и не рылся в посылках, поэтому не имею ни малейшего представления об их содержимом.

– Но вы, конечно, помните какие-нибудь фамилии и адреса на конвертах?

– Боюсь, что нет. Я не любопытен. Передав их по назначению, я об этом просто забывал.

– А я-то думал, что, как и положено профессиональному шпиону, вы запоминаете такие вещи автоматически!

Я любезно отвечаю:

– Но я не профессиональный шпион!

Уже несколько суток у меня сильно болит нога; ночью мне кажется, что стальные спицы в моем бедре превращаются в леденящие и колющие сосульки. Мои тюремные ботинки сильно жмут: я говорю заместителю начальника тюрьмы, что нечего надеяться на мое сотрудничество со следователями, пока я передвигаюсь, подобно крабу. К моему удивлению, через час заместитель возвращается и заявляет, что вернет не только мои ботинки, но и всю одежду. На допросе подполковник делает гримасу, отдаленно похожую на улыбку, и говорит:

– Ну вот видите, мистер Винн, мы ведем себя вполне прилично, обращаемся с вами культурно.

– Очень рад. Надеюсь, культурное обращение подразумевает и право на бритье, - отвечаю я, почесывая свою щетину.
– По-моему, эта растительность просто неприлична.

– Бритва запрещена, мистер Винн. Я уверен, что вы понимаете: нам совсем не хочется, чтобы вы порезались.

– В моем чемодане есть электробритва.

– Электробритвой пользоваться можно.

И вот я уже бреюсь в своей камере. Но ежедневные допросы продолжаются и начинают действовать на меня как снотворное из-за монотонности и отсутствия криков.