Чтение онлайн

Было утро воскресенья, когда Занкан отправился в страну половцев. (Повара на рассвете выехали за город, чтобы встретить хозяина в доме на берегу Арагви.) Естественно, Занкан не сказал Иохабед, куда и с какой целью едет — замужество царицы Тамар было строго засекречено.

До отъезда из Тбилиси Занкану надо было завершить несколько важных дел — ждало своей отправки в Константинополь судно. На следующей неделе у Занкана была запланирована поездка в Персию для переговоров с тамошними купцами — их интересовала родниковая вода Грузии. (Вот так-то: когда страна без хозяина, соседи посылают туда войско и, размахивая саблями, берут все, что можно взять, но если у страны есть властитель, желаемое получают при посредстве купцов, что приносит большую прибыль казне.) Занкан послал в Исфахан человека с извинениями, прося купцов отложить переговоры на несколько месяцев. И все это время какая-то мысль ускользала от него, он никак не мог уцепиться за нее — другие мысли вытесняли ее. По этой же причине он до сих пор не уяснил себе, почему для блага Грузии требовалось, чтобы именно он, Занкан, отправился к половцам с этой политической миссией и почему Саурмаг проявил такую покладистость.

Занкан полагал, что в дороге разберется в хитросплетениях Абуласанова плана, но только он тронулся в путь, как за ним разревевшимся ребенком увязалась мысль о Бачеве. «Ей уже шестнадцать, давно замуж пора, ее мать Иохабед в пятнадцать лет стояла под хупой» [14] , — думал он, перебирая в памяти тбилисских юношей, но ни один из них, на его взгляд, не годился ему в зятья. «Как только вернусь, съезжу в Кизики [15] , надо познакомиться с сурамскими евреями. В Крцхловани растут крепконогие ребята. Быть не может, чтобы там не нашлось одного порядочного парня». Уйдя в свои мысли, он даже не заметил, как миновал окрестности Тбилиси, места первого поселения евреев: Занави, Мцхета, Херки, Хуриатубани. К дому на берегу Арагви он подъехал к вечеру. Лучи огромного ярко-оранжевого солнца пронизали крону деревьев, ложились на проселки и, отражаясь от поверхности реки, преображали окрестности.

Занкан отказался от еды. Сказал Иакобу, что восход солнца они должны встретить у источника, и отправился спать.

Долго не мог заснуть, слушал шум реки, рокот ее волн. Под конец уснул — над Арагвиспири уже ярко сияли звезды.

Уставший с дороги, утомленный грохотом реки Занкан видит сон: Бачева входит в море, она удаляется от берега на большое расстояние, но вода ей по колено. Она смеется, время от времени убыстряет шаг, почти бежит, как будто находится не в воде, а на суше — смеется, бегает, кружится, но вода не поднимается выше колен. Но кто это несется за ней? Какая-то женщина?! Это ведь Эстер! Почему она гонится за ней по пятам? Как молодо выглядит Эстер! Как она похорошела! Нахмурив лоб, Эстер зовет Бачеву, а Бачева, хохоча, убегает от нее! Она не слышит Эстер. Да, Эстер вообще не слышно — она открывает рот, по тому, как напрягаются жилы у нее на шее, видно, что она кричит, но голоса не слышно. Эстер, Эстер! Что сделало тебя такой красивой, почему ты так расцвела, Эстер?! Женщины обычно хорошеют, когда у них появляется любимый. Эстер смущенно улыбается, наклоняет голову, потом снова бежит за Бачевой. Бачева убегает, не слышит ее зова, пару раз даже машет ей рукой. Эстер останавливается. В чем дело, устала? О, как бьется у нее сердце!.. Бачева хохочет. Бежит от нее, заливаясь смехом. Ее не волнует состояние Эстер. «Какая ты красивая, Эстер, почему ты так похорошела?» Эстер стоит, не шевелясь, а Занкан со своим ложем погружается в воду. Эстер не трогается с места, неужели она не видит, что Занкан тонет? «Эстер, Эстер, помоги мне! Где Бачева? К чему тебе эта красота, Эстер, когда вода уже по горло!» А вот и Бачева, оказывается, это она налегает на ложе Занкана. Какая сильная девочка! Именно она топит ложе отца! «Баче, дочка, что ты делаешь?»

Занкан проснулся. С испугом огляделся. Хотел было подняться, но не смог шевельнуться. Посмотрел в окно. Небо голубело на востоке. «Дурной сон, черт побери!» Он с трудом встал, накинул халат, решил спуститься к Арагви, рассказать воде о приснившемся кошмаре, чтобы она унесла его с собой. Открыл дверь, осторожно обошел спящего у двери Эуду и спустился к реке. Арагви неслась, что-то бормоча про себя. Занкан нагнулся, омыл руки: пусть мой странный сон унесет река, подумал он. Потом присел на камень. На рассвете Арагви набиралась сил — как только взойдет солнце, она опять разбушуется, опять будет окатывать тысячи валунов на своем пути. Занкан постепенно успокоился. Может быть, этому способствовал свет, потихоньку разгонявший тьму: вот уже стал виден забор, за ним — огород. Занкан встал, пошел к дому, заглянул в комнату, где спал Иакоб. Не входя, прямо с порога почти шепотом произнес:

— Поднимайся, Иакоб, вот-вот рассветет, пора читать утреннюю молитву.

Иакоб словно дожидался этого шепота, вскочил, стал одеваться.

— Иду, господин, уже иду, — ответил также шепотом.

Занкан умылся, оделся, накинул на плечи цициткатан.

— Шолом алехем! — сказал он, входя в зал, где уже собралась челядь — слуги, повара, сопровождающие. Все поднялись со своих мест и не садились, пока Занкан не опустился в кресло. Иакоб, высокий худой, вечно улыбающийся, с плешью на голове, на цыпочках подошел к Занкану, положил перед ним талис, филактерий, сидур-молитвенник и опять же шепотом произнес:

— Утро понедельника рассвело на благо всем! — таким образом Иакоб напомнил Занкану, чтобы тот не забыл прочитать тексты, читаемые обычно в понедельник утром.

— Я помню. — Занкан кивнул головой, и все присутствующие приступили к молитве — молились тихо, словно напевая про себя, а когда приступили к заключительной молитве, их нестройное поначалу пение слилось с ревом окончательно проснувшейся Арагви. Снова жаркие молитвы лились над Арагви.

Когда Занкан с сопровождавшими его людьми скрылся из глаз, Иохабед обратилась к Бачеве:

— А где это Аран? (Занкан сказал ей, что отправляется в Аран.) — Бачева, думая о своем, не расслышала вопроса. Почему-то ею овладел страх. Подсознательно она чувствовала, что с отъездом отца ее жизнь резко изменится, и это пугало ее.

Мать повторила свой вопрос, и Бачева нехотя ответила:

— Понятия не имею, мама, по-моему, это там, где очень жарко. — И ушла в свою комнату.

Предстоящие крещение и венчание хоть и внушали трепет Бачеве, но влечение к Ушу было куда сильнее страха. Все ее помыслы и желания были связаны с ним. Страхи меркли перед ними: Ушу ведь будет рядом с ней, чего же ей бояться. Но стоило ей представить себя в постели с Ушу, как ее охватывал сладостный трепет, хотелось, чтобы он длился вечно.

Пестунья Эстер заглядывала в глаза своей воспитаннице и шепотом, хотя никого, кроме них, в комнате не было, спрашивала: «Тебя что-нибудь беспокоит, детка?» — «Нет, няня, ничего». — «Помни, родная, высказанное горе — это сраженный наповал враг», — снова шепотом, едва слышно внушала Эстер. Ласковость няни ставила Бачеву в тупик, она прятала от нее глаза, потому что Эстер обладала даром заглядывать ей в душу. Пряча глаза, она тем не менее, как малое дитя, прижималась к ее груди, и та так нежно обнимала ее, так ласкала, что Бачева была готова раскрыть перед ней душу.

Картина, увиденная Эстер на поле Абулетисдзе, не давала ей права вынести окончательное решение, но она доверяла своей интуиции, хоть и не могла поверить, что ее воспитанница может полюбить нееврея. Поэтому ей хотелось поговорить с Занканом. Она решила переждать субботу, благословенный Господом день, и в воскресенье после обеда попросить Занкана выслушать ее. Она собиралась рассказать ему о возможной опасности и получить совет, как ей быть, но в воскресенье Занкан ускользнул от нее, как ускользает маленький озорник от задремавшей матери.

И Эстер решила во сто крат усилить свое внимание, не выпускать Бачеву из поля зрения.

Когда утреннее солнце достигло зенита и высветило все закоулки города, Бачева сказала Эстер, что поедет к Тинати, и уехала.

Эстер тут же накинула на голову платок, выскочила из дома следом за ней и маленькими улочками, кратким путем, добежала до дома Тинати раньше Бачевы. Бачева появилась верхом на неторопливо идущем коне, спокойно оглядела окрестности. Эстер в ужасе отпрянула — Бачева была без сопровождающего.

В церкви царила прохлада, особенно приятная после пыльной раскаленной от зноя улицы. Поначалу Бачева ничего не видела, хотя повсюду горели свечи. Ушу подошел к ней, взял за локоть. Под конец, когда ее глаза привыкли к полумраку церкви, Бачева увидела молящихся. Они неслышно шевелили губами. «И эти, как мы, о чем-то просят Господа!» — с облегчением подумала Бачева. Она уже освоилась в сумраке церкви. Было тихо. Большое количество икон поразило Бачеву. На иконах были изображены люди. В глаза бросалось обилие золотого цвета. Куда бы ни падал ее взгляд, отовсюду ястребом налетал на нее желто-золотистый цвет. «Зачем им столько изображений людей или этого золота?» Хотела было спросить у Тинати, но Тинати рядом не было, и это тоже ее угнетало. Будь Тинати рядом, она не чувствовала бы себя такой скованной. Однако Тинати отказалась пойти с ней, сославшись на головную боль.