Чтение онлайн

Бросив на незнакомца мрачный взгляд, она вдруг залилась краской и быстро опустила голову. Зажмурившись, перевела дух — ей показалось, она взглянула не на незнакомого парня, а на само воплощение юности, весны — матовый цвет лица, светлые усы и борода, голубые глаза, но главное — улыбка, которая согревала, как дыхание весны. Злость куда-то испарилась, и она улыбнулась в ответ.

Кому улыбнулась? Незнакомцу? Нет, тому, что предстало ее глазам — весне. Это была замечательная картина — чистое апрельское небо и улыбающийся незнакомец… Она не смогла удержаться от ответной улыбки!

И улыбнулась.

Именно в этот момент ударили в колокола. Состязания начались. Незнакомец взял коня под уздцы, еще раз улыбнулся Бачеве и пошел к месту сбора, туда, где развевалось огромное знамя состязаний. Не пройдя и десяти шагов, он обернулся, дружески махнул Бачеве рукой и продолжил путь.

Скачки начались — земля гудела под ногами несущихся коней. Можно было подумать, что там, куда они мчались, их седоков ждало не признание публики, а грамота, дарующая бессмертие… Всадники с гиканьем погоняли коней, от них не отставали и зрители. От криков и шума голова шла кругом. И это гиканье, шум и порой непристойные выкрики выдавали тот факт, что всего несколько десятилетий назад страной правили иноверцы. Вопли жителей пустыни, издаваемые зрителями, только пугали коней. Но люди не понимали этого, как не понимали и того, что, изгнав арабов из страны, они не смогли вытравить их след из своих душ. И это подтверждалось несвойственным грузинам гиканьем, оглашавшим окрестности.

Бачева не отрывала глаз от несущихся коней, но в мыслях была далеко отсюда. Перед глазами у нее стоял улыбающийся незнакомец, и она искала его в толпе, но тщетно.

А потом и вовсе потеряла надежду увидеть его, и сердце у нее больно сжалось. Скачки ее ничуть не интересовали, и теперь она сидела на свежевыструганной доске, предаваясь невеселым мыслям. Она даже не сразу поняла, что сказала Тинати, неизвестно откуда возникшая перед ней. Нет, она, конечно, услышала ее слова: «А вот и Ушу!», но не осознала их смысла. А ее растерянность усугубилась еще и тем, что незнакомец снова стоял перед ней и улыбался своей удивительной солнечной улыбкой.

Ушу, сын Саурмана Павнели, принадлежал к числу тех молодых грузин, кто разумно использовал недавние успехи Грузии на военном поприще. Победы над турками-сельджуками, окончательное изгнание их из страны принесли свои благие плоды. Грузинские юноши снова потянулись в Византию — кто по стопам грузинских монахов обосновался в византийских церквах и монастырях, кто пошел в ученики к астрономам, кто предпочел искусство риторики. Ушу избрал своим поприщем философию. Отправляя сына в Византию, эристави [7] Саурмаг просил его совсем о другом, но Ушу предпочел философию — она так хорошо объясняла происхождение мира, магию мысли лучших сынов Византии и других стран, что Ушу ничего другого и не надо было.

Он провел в Константинополе три года и, если бы не юная царица Тамар — а она нуждалась именно в таких молодых людях, как Ушу, — он и по сей день находился бы там. Несколько месяцев назад Ушу возвратился в Тбилиси. «Если вы, братья мои, вернетесь на родину, она сделает еще один шаг вперед на пути своего процветания!» — сказала царица на первой же встрече с Ушу и его друзьями…

Сегодня с утра Ушу был не в настроении: несколько недель назад из Константинополя прибыл еще один его друг — Абесалом Иорамисдзе. Он вернулся в свое родовое поместье — Базалети, но вскоре его потянуло в город, к друзьям. Вчера вечером они встретились, обнялись и не расставались до самого восхода солнца. Беседовали, угощались вином, но по-константинопольски — в меру.

Под утро оба заснули, но Ушу не смог выспаться — к полудню он должен был принять участие в конных состязаниях на берегу Куры — дал слово.

Ушу с трудом поднялся. Никакого желания участвовать в скачках. Жутко хотелось спать. И ни о чем другом он не думал, пока не увидел рядом с Тинати незнакомку. Она напоминала юную сияющую луну, но не это было главным — сколько таких юных, подобных сияющей луне, видел Ушу — эта девушка была особенной. Словно он давно знал ее, и их связывали долгие годы дружбы. Потому он и смотрел на нее с такой радостной улыбкой, а потом, когда она показала ему спину, свет как бы померк для него — в наступившем сумраке безмолвно бродили бесцветные, бестелесные люди, не имеющие ничего общего между собой.

Но вот скачки начались, и Ушу направился туда, где собрались все участники. Обернувшись, он увидел, что незнакомка улыбнулась ему.

Это приободрило его, придало силы. И все же участвовать в скачках не хотелось, не до состязаний ему было! Какое-то время он постоял у знамени, а потом повернул назад, туда, где, как он предполагал, находилась незнакомка. Он не спешил, почему-то был уверен, она ищет его, ждет. Какая-то подсознательная гордость переполняла его от этой мысли. Он прибавил было шагу, но тут его остановила дочь вельможи Аманелисдзе. Она стала что-то рассказывать ему, при этом так нежно поводила рукой по локонам своего пятилетнего сына Луарсаба, что в другое время Ушу непременно понял бы ее потаенные мысли, но сегодня он был не в состоянии догадываться о сокровенных желаниях молодой женщины. Он безучастно отвечал на ее вопросы, а потом, взяв коня под уздцы, оставил ее в полном недоумении.

Тинати не смогла скрыть своего восторга, увидев Ушу. Она едва не бросилась ему на шею, но все внимание Ушу было обращено на Бачеву. Тинати опешила — на лице подруги сияла улыбка. Она поняла, между Ушу и Бачевой возникла какая-то связь, и эта мысль встревожила и неприятно поразила ее. А Ушу, схватив Бачеву за запястье, повернулся к Тинати:

— Хороша, да?!

— Что ты сказал? — Тинати с трудом проглотила слюну.

— Красавица! Как ее зовут? — Ушу обернулся к Бачеве. — Кто ты? Как твое имя?

Бачева вырвала руку и бросилась бежать.

— Никуда от меня не убежишь, — крикнул ей вслед Ушу, — ты будешь моей женой!

Тинати на мгновение лишилась дара речи, но в следующий же миг пришла в себя.

— Ты что такое говоришь? — негодующе воскликнула она.

Бачева остановилась и обернулась. Во взгляде, который она бросила на Ушу, читались грусть, отчаяние и упрек одновременно. Сердце Ушу тревожно сжалось, он сделал шаг по направлению к ней.

Но Бачева убежала, а Тинати обеими руками вцепилась в локоть Ушу.

— Что ты делаешь, ты знаешь, кто она?

— Кто бы ни была, будет так, как я сказал! — ответил он, пытаясь высвободиться — ему хотелось бежать за Бачевой.

— Она иудейка, дочь Занкана Зорабабели!

Бачева подбежала к своему коню. Ушу уставился на Тинати.

Земля дрожала под копытами коней.

Зрители с гиканьем подгоняли коней.

Праздничное застолье первого вечера Песаха — агаду — любой тбилисский еврей проводит в кругу семьи. Проводит, естественно, так, как позволяют ему средства. А кто на что горазд и как он празднует Песах, догадаться нетрудно: если в доме горело несколько свечей, значит, люди, отмечающие здесь агаду, не считали себя проигравшими в сражении с жизнью. Разумеется, были и такие семьи, где агада праздновалась при свете плошки — и таких семей было большинство. Например, в продуваемом всеми ветрами домишке Абрамико тускло мерцала одна-единственная плошка. Хозяин дома — хромоногий Абрамико негромко, нараспев, время от времени пыхтя и вздыхая, читал историю исхода евреев из Египта. Абрамико вздыхал потому, что не верил в то, что читал: если это правда, думал он, почему Бог ни разу не взглянул на меня благосклонно, не протянул руку помощи? Это за его неверие воздавалось ему.

Из иных домов, довольно ярко освещенных, раздавалось даже веселое пение. К примеру, у Бено Какителы за пасхальным козленком собралась вся семья, и пировали так, что слышно было в конце улицы.

А вот сколько свечей горело в доме Занкана Зорабабели, этого, пожалуй, никто не мог бы сказать. Из дома не доносилось ни звука — огромный двор был обнесен такой высокой оградой, что увидеть или услышать что-либо не представлялось возможным.

Прежде обе вечерние агады каждый тбилисский еврей проводил в своей семье, пока однажды блаженной памяти отец Занкана Мордехай не сказал: