Чтение онлайн

Проблемами правого полушария я интересовался всегда -- они действительно открывают новые, неведомые области, указывая путь к более открытой и свободной науке, непохожей на сугубо механистическую неврологию прошлого. Поясню: меня занимают не дефициты в традиционном смысле, а неврологические расстройства, затрагивающие личность. Существует множество разновидностей таких расстройств, причем некоторые связаны не с недостатком или утратой функции, а с ее избытком, и ниже я выделяю их в особую категорию.

Сразу замечу, что болезнь никогда не сводится к простому недостатку или избытку -- в ней неизбежно присутствуют физиологические и психические реакции пациента, направленные на восстановление и компенсацию и призванные сохранить личность, сколь бы странными ни казались формы подобной защиты. Изучение и закрепление этих реакций не менее важно для врача, чем исследование изначального расстройства. Подобную мысль убедительно высказывает Айви Маккензи:

Что составляет сущность болезни? Как можно определить новое расстройство? В отличие от натуралиста, работающего с целым спектром различных организмов, усредненным образом адаптированных к среднестатистической среде, врач имеет дело с отдельно взятым организмом, человеческим субъектом, борющимся за самосохранение в угрожающей ситуации.

И средства, при помощи которых человек "борется за самосохранение", и результаты этой борьбы могут показаться весьма странными, однако психиатрия, в отличие от неврологии, давно признала возможность и важность этого процесса. Здесь, как и во многом другом, особые заслуги принадлежат Фрейду. Он, в частности, предположил, что параноидальный бред является не первичным симптомом, а неудачными попытками сознания восстановить расползающийся в хаосе болезни мир. Развивая сходные идеи, Маккензи пишет:

Патологическая физиология паркинсонизма есть некий упорядоченный хаос, вызванный разрушением важных интеграционных систем и заново организуемый на нестабильной основе в ходе восстановления.

В "Пробуждениях" я исследовал именно такой "упорядоченный хаос", вызванный разными формами одной болезни; в настоящей книге, напротив, описывается ряд упорядоченных хаосов, вызванных разными болезнями.

Первый ее раздел называется "Утраты", и самым важным в нем я считаю случай особой формы зрительной агнозии, описанный в главе "Человек, который принял жену за шляпу". Значение этого случая трудно переоценить, ибо он бросает вызов одной из наиболее устойчивых аксиом классической неврологии --представлению о том, что любые поражения головного мозга, сводя человека к эмоциональному и конкретному, нарушают или уничтожают "абстрактный или категориальный режим деятельности сознания" (термины Курта Голдштейна). Подобный тезис высказывал и Хьюлингс Джексон в шестидесятых годах XIX века. В своей истории я хочу показать, что ситуация профессора П., "человека, который принял жену за шляпу", полностью противоположна. Она характерна утратой (в визуальной области) всего эмоционального, конкретного, личного и "реального" и редукцией внутреннего мира пациента к чисто абстрактному и категориальному -- редукцией, приводящей к удивительным и подчас нелепым последствиям. Что подумали бы об этом Джексон и Голдштейн? Я часто представлял себе, как привожу профессора П. на прием к этим светилам и спрашиваю: "Ну-с, джентльмены! Что вы скажете теперь?.."

1. Человек, который принял жену за шляпу

Профессор П., заметная фигура в музыкальном мире, в течение многих лет был известным певцом, а затем преподавателем музыки в консерватории. Именно там, на занятиях, впервые стали проявляться некоторые его странности. Случалось, в класс входил ученик, а П. не узнавал его, точнее, не узнавал его лица. Стоило при этом ученику заговорить, как профессор тут же определял его по голосу. Такое случалось все чаще, приводя к замешательству, смятению и испугу -- а нередко и к ситуациям просто комическим. Дело в том, что П. не только все хуже различал лица, но и начинал видеть людей там, где их вовсе не было: то искренне, как мистер Магу, он принимал за ребенка и гладил по голове пожарный гидрант или счетчик на автостоянке, то обращался с дружескими речами к резным мебельным ручкам, изрядно удивляясь затем их ответному молчанию. Вначале все, да и сам П., только посмеивались над этими чудачествами, считая их просто шутками. Не он ли всегда отличался своеобразным чувством юмора и склонностью к парадоксам и проказам дзен-буддисткого толка? Его музыкальные способности оставались на прежней высоте; он был здоров и чувствовал себя как никогда хорошо; промахи же его представлялись всем настолько незначительными и забавными, что их никто не принимал всерьез.

Подозрение, что тут что-то не так, впервые возникло года через три, с развитием диабета. Зная, что диабет дает осложнения на глаза, П. записался на консультацию к офтальмологу, который изучил его историю болезни и тщательно обследовал зрение. "С глазами все в порядке, -- заключил специалист, -- но есть проблемы со зрительными отделами мозга. Моя помощь тут не нужна, но следует показаться невропатологу". Так П. попал ко мне.

В первые же минуты знакомства стало очевидно, что никаких признаков слабоумия в обычном смысле нет. Передо мной находился человек высокой культуры и личного обаяния, с хорошо поставленной, беглой речью, с воображением и чувством юмора. Я не мог понять, почему его направили в нашу клинику.

И все же, что-то было не так. Во время разговора он смотрел на меня, поворачивался ко мне, но при этом ощущалось некое несоответствие -- трудно сформулировать, в чем именно. Порой казалось, что он обращен ко мне ушами, а не глазами. Взгляд его, вместо того, чтобы сосредотачиваться на мне --разглядывать и обычным образом "ухватывать" видимое, -- неожиданно фиксировался то на моем носу, то на правом ухе, то чуть пониже на подбородке и затем снова выше, на правом глазу. Возникало впечатление, что П. узнавал и даже изучал мои отдельные черты, но не видел при этом целого лица, его изменяющихся выражений -- не видел меня целиком. Не уверен, что я тогда полностью отдавал себе в этом отчет, но чувствовалась некая дразнящая странность, некий сбой в нормальной координации взгляда и мимики. Он видел, он исследовал меня, и тем не менее...

– - Так что же вас беспокоит?
– - спросил я наконец.

– - Лично я ничего особенного не замечаю, -- отвечал он с улыбкой, -- но некоторые считают, что у меня не все в порядке с глазами.

– - А вам как кажется?

– - Явных проблем вроде нет; правда, время от времени случаются ошибки...

Тут я ненадолго вышел из кабинета, чтобы поговорить с его женой, а когда вернулся, П. тихо сидел у окна. При этом он не смотрел наружу, а, скорее, внимательно прислушивался.

– - Дорожное движение, -- заметил он, -- уличные шумы, далекие поезда --все это вместе образует своего рода симфонию, не правда ли? Знаете, у Онеггера есть такая вещь, "Pacific 234"?

Милейший человек, подумал я. Какие тут могут быть серьезные нарушения? Не разрешит ли он себя осмотреть?

– - Конечно, доктор Сакс.

Я заглушил свою (и, возможно, его) озабоченность успокоительной процедурой неврологического осмотра -- мускульная сила, координация движений, рефлексы, тонус... И вот, во время проверки рефлексов (слабые отклонения от нормы с левой стороны) случилась первая странность. Я снял ботинок с левой ноги П. и поскреб ступню ключом -- обычная, хоть с виду и шутливая, проверка рефлекса, -- после чего извинился и стал собирать офтальмоскоп, предоставив профессору обуваться самому. К моему удивлению, через минуту он еще не закончил.

– - Нужна помощь?
– - спросил я его.

– - В чем?
– - удивился он.
– - Кому?

– - Вам. Надеть ботинок.

– - А-а, -- сказал он, -- я и забыл про него.
– - И себе под нос пробормотал: -- Ботинок? Какой ботинок?

Казалось, он был озадачен.

– - Ваш ботинок, -- повторил я.
– - Наверно, вам все же стоит его надеть.

П. продолжал смотреть вниз, очень напряженно, но мимо цели. Наконец взгляд его остановился на собственной ноге:

– - Вот мой ботинок, да?

Может, я ослышался? Или он недосмотрел?

– - Глаза, -- объяснил П. и дотронулся до ноги.
– - Вот мой ботинок?

– - Нет, -- сказал я, -- это не ботинок. Это нога. Ботинок -- вот.

– - Ага! Я так и думал, что это нога.

Шутник? Безумец? Слепец? Если это была одна из его странных ошибок, то с такими странностями мне встречаться еще не приходилось.

Во избежание дальнейших недоразумений, я помог ему обуться. Сам П. казался невозмутимым и безучастным; возможно, все это его даже слегка развлекало.