Чтение онлайн

Скоро он обошел водоочистительную установку и жадно вдохнул свежий степной воздух. От степи, которая лежала перед ним, безмолвная, словно навеки лишившись языка, в его тело вливалась особая сила. Надежда и опасение поочередно посещали его. Нежный росток зарождавшегося чувства уверенно пробивал крепкую скорлупу его зачерствевшей души. «Лучше бы это зерно никогда не всходило, потому что неизвестно, чем все кончится», — думал Тасжан.

В конце своего пути он почти бежал, но едва показался свет одинокого жилья, замедлил шаги. Ему не хотелось, как вчера, попасть в нелепое положение, и поэтому он внимательно осмотрелся. Бросил взгляд в сторону моря, но на этот раз никого там не увидел.

Во дворе лежал белый верблюжонок. Теперь он не испугался незнакомого человека, — может быть, потому, что Тасжан не стал его трогать…

Он стоял со смятением в душе, не смея ни войти в дом, ни повернуть обратно. Непонятная слабость охватила его, колени дрожали, сердце отчаянно билось. Точно такое же чувство он испытал около четверти века назад, когда, переплыв Бухтарму, спешил на свидание к девушке.

Наконец он приблизился к дому, взялся за дверную ручку из сыромятного ремня, открыл дверь… На постели, бренча на домбре, сидела девушка. Она отчужденно и с некоторой опаской посмотрела на него, однако не двинулась с места, не вскрикнула от неожиданности, как сделали бы многие на ее месте. Тасжан замер. Девушка, удивление которой сменилось улыбкой, прислонила домбру к подушке, легко поднялась с места и ярче выкрутила фитиль лампы. Потом снова уселась на постель и своими огромными глазами осмотрела жигита, камнем застывшего у порога.

«О боже, ведь это же она, моя девушка из той лунной ночи! Сон это или явь? Нет, невозможно!» — вихрем пронеслось у него в голове. Потом он услышал слова, от которых еще больше смутился:

— Проходите на почетное место, что же вы стоите?

Медленно он добрался до табуретки. Сделал всего четыре шага, как и тогда, а как будто прошла вечность. Все повторялось, он в этом уже не сомневался.

Тасжану и в самом деле было тяжко, будто к нему подбиралась неизвестная болезнь. Как-то ночью в гостинице он с криком проснулся, ничего не соображая. Затем обтерся влажным полотенцем, попил холодной воды и вроде стало полегче. Тогда ему пришла в голову мысль, что он чем-то тяжело заболевает. Днем все прошло.

Теперь он сидел на табуретке, опустив голову и сжав виски ладонями, ощущая почти такое же болезненное состояние.

— Выпейте, пожалуйста, — девушка протянула ему воду в деревянной пиале.

Тасжан одним духом выпил и поблагодарил:

— Спасибо, сестренка. Я, кажется, напугал вас.

— Нет, это, наверное, я напугала вас. Неужели мой вид настолько…

— Страх и радость одинаково действуют на человека, — перебил ее Тасжан.

— Это верно, — согласилась девушка. — А ведь мы были почти рядом друг с другом и раньше. Вы приходили вчера.

Джигит вздрогнул от удивления.

— Как вы узнали об этом?

— Вы осмотрели домбру, подняли с места верблюжонка. И еще… в доме чувствовался запах чужого человека.

— Это непостижимо, — покачал головой Тасжан. — Просто непостижимо.

— Когда живешь один-одинешенек, всему научишься.

— А мне все это кажется сказкой, — признался Тасжан. — Будто я сплю и вижу сон.

— Такое состояние иногда бывает и со мной, — сказала девушка. — Например, мне кажется, что я знаю вас давно. В последнее время живу в каком-то беспокойстве, в ожидании чего-то. Хоть я и избегаю людей, но все время чувствую, что кто-то непременно придет за мной. Вот вы и пришли. Ведь вы три дня смотрели на меня с балкона.

— Значит, и вы меня видели?

— Да, но мне нельзя было смотреть. От этих высотных домов у меня кружится голова.

— Высотные дома построил я, — сказал Тасжан.

— Вот как? А ведь Актау мой ровесник. В нем стали жить в год моего рождения.

— Значит, я вам гожусь в отцы.

Девушка как-то испуганно посмотрела на него, потом возразила:

— Вы слишком для этого молоды… Вы даже моложе меня… Ваши намерения чисты. Если бы это было не так, вы вчера не ушли бы. Поэтому я вам верю и не чуждаюсь вас.

— Если это так, то почему в нашу первую встречу на берегу вы не остановились, когда я вас просил об этом?

— Я боюсь брата. Он следит в бинокль за каждым моим шагом.

— Только теперь мне все стало понятно.

— Если все поняли, то должны сейчас уйти. Иногда мой брат заявляется сюда среди ночи.

— Интересно…

— Для вас, конечно, интересно.

— Хорошо, я уйду, если вы хотите. Как вас зовут?

— Акбота.

— То есть белый верблюжонок по-русски? А меня — Тасжан. Иногда товарищи называют Тасом, убирая «жан».

— Я бы лучше убрала «тас» и оставила «жан».

Тасжан вышел из дома. Акбота пошла проводить его. С моря поднималась луна.

— Я не прощаюсь с вами насовсем, Жан-ага, — сказала она, — но на сегодня и этого хватит.

— Все же мне как-то не по себе, что вы сидите тут одна, вдали от людей. Почему вы избегаете шумной жизни в городе? Вы еще слишком молоды…

— Вы не должны со мной так разговаривать, — чуть ли не враждебно сказала Акбота. Голос ее прозвучал как-то неприятно, надтреснуто. — Иначе я могу вас возненавидеть. А мне бы не хотелось менять свое мнение о вас. Теперь идите в свой развеселый город, развейтесь.

Она откинула за спину косы и гордой походкой направилась к морю. Тасжану ничего не оставалось, как вернуться в город. Пройдя шагов сто, он оглянулся. Акбота раздевалась на берегу Через мгновение ее серебристое тело скользнуло в темную воду.

«Не понимаю, сон все это или я уже умер и пребываю на том свете? — подумал Тасжан рассеянно. — Такой экзотике не место в атомном веке. Вон рядом сверкает огнями цивилизация, а тут…»

Этой ночью было как-то особенно душно, не хватало воздуха, будто его разом вдохнули все люди и на его долю ничего не осталось. Он стащил рубашку с потного тела и пошел к гостинице. На душе была тоска, захотелось дождя, долгого и нудного…

«В то лето, когда я последний раз был в ауле, мы с отцом поехали на джайляу. Джайляу у нас расположено далеко, по нему редко ступает нога человека, поэтому оно свежо и дико. Мы ехали на лошадках через горбатые горы, леса и поляны, где густая трава доставала до колен всадника; пересекали овраги, по дну которых журчали и звенели ручьи.

В этих местах когда-то были стойбища наших предков. Я бывал здесь в детстве, но, оказывается, когда возвращаешься сюда взрослым, через многие годы, то волнуешься, как ребенок, которого впервые взяли на джайляу.

Молча следуя за отцом, я отыскивал в памяти прошлое, самого себя, каким я был много лет назад…

По склонам оврагов росла смородина, она свисала гроздьями. Я невольно останавливал коня и собирал ягоды, пока отец, скрывшийся вдали, не звал меня продолжать путь.

Когда поешь много смородины, то ничего другого есть уже не можешь; как говорят, набил себе оскомину. Бывало, подъедешь к табунщикам, а они уже зарезали овцу, появляются чаши с мясом, пенящийся кумыс, а ты ничего не можешь взять в рот.