Чтение онлайн

Маршели явно стало стыдно.

— Я люблю отца и всегда любила.

— Тогда верь в него. Ты должна верить: если он что-то сделал, значит, на то была причина.

Видимость на северо-западном конце Льюиса была почти нулевой. Дождь — мельчайшую водяную пыль — несло с океана сплошными пластами. Вдали, за махером, едва можно было различить белую пену волн на черном гнейсе. Даже мощный луч маяка на мысе Батт терялся в этой непогоде.

Когда они появились перед ее домом, прячась под курткой Фина, промокшие за время пути от машины до дверей, мать Маршели очень удивилась.

— Где вы были? — спросила она. — Фионлах сказал, вы летали в Эдинбург.

— Тогда зачем ты спрашиваешь?

Миссис Макдональд вздохнула с досадой.

— Ты понимаешь, о чем я.

— По личному делу, мам.

По пути в Несс Фин и Маршели условились, что не скажут ее матери о том, что им удалось узнать про Тормода. Конечно, когда-нибудь это станет известно. Но сейчас раскрывать это не было смысла.

— Мы хотели бы посмотреть на вещи Тормода, если можно, миссис Макдональд.

Она вдруг раскраснелась.

— Зачем?

— Просто хотим, и все, — Маршели двинулась в сторону кабинета отца, мать шла за ней.

— В этом нет смысла. Весь этот мусор больше не нужен ни мне, ни тебе, ни ему.

Маршели остановилась в дверях пустой комнаты. Картин на стенах больше не было, все вещи со стола исчезли. В его ящиках, в шкафах для документов тоже пусто. Коробок с мелкими предметами не видно. Комната казалась стерильной; ее продезинфицировали, как будто отец Маршели был опасной болезнью. От него здесь не осталось и следа.

Маршели повернулась к матери.

— Что ты наделала? — спросила она потрясенно.

— Он здесь больше не живет, — женщина начала защищаться. — Я не буду держать в своем доме его мусор.

— Мама, вы прожили с ним почти пятьдесят лет! Ты же его любила! Разве нет? — в голосе Маршели прорезались обвиняющие нотки.

— Он уже не тот, за кого я выходила.

— Он в этом не виноват! У него маразм, мама. Это болезнь.

— Вы выбросили все? — спросил Фин.

— Мусор вывезут через несколько дней. Пока все стоит в коробках в коридоре.

Маршели покраснела от возмущения.

— Не смей выбрасывать это! Ясно? Это вещи моего отца! — она потрясла пальцем перед лицом матери. — Не хочешь держать их у себя — я их заберу!

— Да пожалуйста! — чувство вины переросло в гнев. — Забирай хоть все. Мне это не нужно! Можешь хоть на костре сжечь!

И она ушла в глубину дома, чуть не задев по пути Фина.

Маршели стояла, тяжело дыша, глаза ее горели. По крайней мере, она встала на защиту отца, подумал Фин.

— Я сложу заднее сиденье, и мы погрузим все в машину.

Окна на кухне у Маршели запотели. Картонные коробки промокли, пока их несли от дома к машине, а потом — из машины в бунгало. Их содержимое не пострадало: Фин приклеил сверху мусорные пакеты. Зато людей ничто не могло защитить от дождя. В доме бывший полицейский сразу же снял промокший пиджак; Маршели до сих пор вытирала волосы большим полотенцем.

Фионлах стоял рядом и смотрел, как Фин по одной открывает коробки. В одних были фотоальбомы, в других — старые счета. Нашлись ящики с инструментом и какими-то мелочами, жестянки с гвоздями. Увеличительное стекло, коробка ручек с высохшими чернилами, сломанный степлер, коробочки скрепок..

— Я вроде как помирился с преподобным Мюррэем, — сообщил Фионлах.

Фин поднял голову.

— Он говорил, что ты был у него.

— Несколько раз.

Фин с Маршели посмотрели друг на друга.

— И как?

— Ты уже знаешь, он согласился, чтобы Донна с Эйлид жили здесь.

— Ну да.

— Я сказал ему, что брошу школу и постараюсь найти работу в Арнише, чтобы кормить и одевать семью.

Маршели явно удивилась.

— И что он сказал?

— Он чуть мне голову не оторвал, — усмехнулся Фионлах. — Сказал, что лично выбьет из меня дерьмо, если я не закончу школу и не поступлю в университет.

Фин поднял бровь:

— Прямо так и сказал?

— Примерно так, да. Я думал, священникам нельзя ругаться.

Фин рассмеялся.

— Господь разрешает им ругаться на чем свет стоит. Конечно, если это ради хорошего дела, — он помолчал. — Значит, ты пойдешь в университет?

— Если поступлю.

В дверях появилась Донна с малышкой на плече.

— Покормишь ее? Или мне покормить?

Фионлах улыбнулся дочери, провел пальцами по ее щеке.

— Покормлю. Бутылочка разогревается?

— Да.

Донна передала ему ребенка. Он двинулся за девушкой, но в дверях обернулся.

— Кстати, Фин, ты был прав. Ну, насчет отца Донны. Он не так уж плох.

Отец и сын переглянулись. Фин ухмыльнулся.

— Ну да, он не совсем пропащий.

Фионлах ушел. Бывший полицейский разорвал следующую коробку; она была набита книгами и блокнотами. Он вытащил верхнюю книгу в твердой зеленой обложке. Это оказалась антология поэзии двадцатого века.

— Я не знал, что твой отец любит стихи.

— Я тоже не знала, — Маршели подошла посмотреть.

Фин открыл книгу. На форзаце каллиграфическим почерком было выведено: «Тормоду Уильяму Макдональду. С днем рождения! Мама. 12 августа 1976 г.». Бывший полицейский нахмурился:

— Мама?

— Они всегда называли друг друга «мама» и «папа», — голос Маршели дрожал.

Фин пролистал страницы. Из книги выпал сложенный листок линованной бумаги. Он был озаглавлен «Солас» и весь заполнен неровным почерком.

— Это социальный центр рядом с домом престарелых. Мы его туда возили, помнишь? — сказала Маршели. — И почерк его. Что он писал?

Она взяла листок из рук Фина; он встал, чтобы читать вместе с ней. Каждое третье слово было зачеркнуто, иногда — по нескольку раз: Тормод пытался исправить ошибки. Маршели в ужасе зажала рот:

— Он всегда гордился тем, как грамотно пишет!

Потом начала читать вслух:

— «Когда я приехал, здесь уже сидело человек двадцать. Большинство — глубокие старики», — слово «старики» было переписано три раза. — «Некоторые очень слабы и уже не могут говорить. Другие не могут ходить, но все равно вяло переставляют ноги. Один их шаг — всего дюйм. Но есть такие, кто еще ходит, и неплохо».