Чтение онлайн

– - Он сидит у себя.

– - Тогда почему же он не отвечает?

– - Наверное, не хочет говорить.

"Я обидел его", - понял Скотт настойчивое молчание соседа и решил извиниться, чтобы обрести в его лице собеседника.

Джон очень нуждался в общении и не мог из-за гордыни упустить свой шанс. Как только наступила ночь и в камерах отключили свет, Скотт тихо обратился к соседу.

– - Приятель, ты не спишь?
– ему никто не ответил.
– Я не хотел так грубо обойтись с тобой. Не знаю, что на меня нашло... Признаться, я даже не подозревал, что эти звуки издает живое существо. Мне казалось, что это злая шутка моего воображения. Прости, что я накричал на тебя. Я не стану больше вызывать охрану, только заговори со мной. Молчишь? Значит, не прощаешь?
– Скотт долго прислушивался, надеясь получить ответ. Но сосед так и не вымолвил ни словечка. Джон пытался заговорить с ним и в последующие ночи, но тот упрямо молчал. Скотт знал, что сосед все слышит, и не мог понять, отчего он игнорирует его. Ему казалось, что каждый человек, оказавшись в заточении, ищет общения. Он не понимал, почему тот узник высоко ценил свое одиночество.
– Ну почему ты так суров? Разве тебе не совестно мучить отчаявшегося человека? Может, тебе доставляет удовольствие слышать мои мольбы? Ответь - в последний раз прошу!
– Джон помолчал немного, потом рассердился и прилег на койку. Он укутался получше, и только смежил веки, как вдруг услышал голос, что-то тихо напевающий. Скотт приподнялся и приложил ухо к стене. Замер и затаил дыхание, чтобы услышать песню соседа:

Открою ли окна,

вгляжусь в очертанья -

и лезвие бриза

скользнет по гортани.

С его гильотины

покатятся разом

слепые надежды

обрубком безглазым.

И миг остановится,

горький, как цедра,

над креповой кистью

расцветшего ветра.

Певун замолчал и Скотт решил, что сможет заговорить с ним.

– - Ты отлично поешь! Я никогда не слышал прежде этой песни. Это ты сочинил?

– - Федерико.

– - Тебя так зовут?

– - "Ноктюрны из окна". Сочинение Федерико Гарсиа Лорки.

Скотт не слышал этого имени, но он был рад, что сосед заговорил с ним.

– - Как тебя зовут?

– - Ветер.

– - Я спросил имя, а не прозвище. Меня зовут Джон Паул Скотт. А тебя?

– - Ветер.

– - Ты издеваешься?

– - Нет.

– - У тебя нет имени?

– - В этих стенах больше ни у кого нет ни имени, ни будущего.

Джон вздрогнул и даже отпрянул от стены. Эти слова показались ему зловещим прорицанием рока.

– - Как долго ты здесь в заключении?

– - Сколько себя помню.

– - Не понял?

– - С рождения самого здесь я живу.

И домом родным эти стены зову.

"Псих какой-то", - подумал Скотт и вернулся в постель.

Сосед его до глубокой ночи что-то напевал, разговаривал сам с собой и даже смеялся. Джон столько дней пытался заговорить с ним и сейчас пожалел об этом. Он надеялся найти в лице соседа приятного собеседника, но, обнаружив его безумие, стал опасаться его. Такое знакомство могло стоить ему душевного равновесия, которое в последнее время и так было хрупким.

Скотт неимоверно обрадовался, когда на следующий день за примерное поведение его определили работать на кухню. Там он нашел своего друга Дарела Паркера. Общение с товарищем вернуло ему прежнее расположение духа. Хотя Джона определили на хорошую, ответственную работу, его все равно оставили в той же самой камере в блоке "D". Он просил перевести его из этого блока или хотя бы разместить в другой камере, которая будет вдалеке от ночного певуна. На его просьбы начальник охраны только рассмеялся.

– - Что сделал тебе этот несчастный? Он же ни ругается, ни дерется, а только поет.

– - Если бы он пел днем, я бы и не заикнулся, но всю ночь что-то воет как псина. Прошу, переведите меня куда угодно, только подальше от этого чокнутого.

– - Чокнутого? Этот друг ветра умнее всех вас. Он просто несчастен.

– - А кто из нас тут счастлив? Условия жизни у всех одинаковы, все мы несем свой крест, но никто не распевает по ночам и не мешает другим спать.

– - Скотт, сколько тебе дали?

– - Тридцать.

– - Ты здесь еще только месяц, а уже лезешь на стенку от скуки. А тому узнику дали пожизненное заключение, и он уже шестой год сидит в этой камере. Ему и работать запрещено, и общаться с кем-то. Так что отнесись к нему снисходительно.

– - Да что ты его жалеешь, Томми? Он же урод, на него страшно смотреть!

– - Если он изувеченный, это еще не значит, что он урод. Ты в душе своей, Гильберт, больше урод, чем он.

– - Не сравнивай меня с этим тронутым. Знаешь, что он сегодня делал, когда ему приносили обед? Он разговаривал с книжкой.

– - Ему одиноко. Если и ты жил бы в таких условиях, да еще и в полном одиночестве, то подружился бы даже с собственной тенью.

– - Надо лишить его права читать, слишком умные нам тут не нужны.

– - Не смей делать этого, Гильберт! Ты же не хочешь схлопотать себе неприятности. Блякуэлл будет недоволен твоими выходками.

– - Не понимаю, почему начальник так печется об этом зеке?

– - Только в память о Миллере.

– - Какой еще Миллер?
– спросил Скотт.

– - Иди, займись работой, придурок, и не лезь не в свое дело, - грубо толкнул того Гильберт. И когда Джон отошел, он попросил товарища рассказать все поподробнее.

– - Я говорю об Уильяме Миллере. Если бы не он и не Гарольд Стайтес, "Сражение за Алькатрас" закончилось бы плачевно, - понизив голос, сказал Томми.
– Тебя тогда еще не было на службе, а я поступил только после этих майских происшествий сорок шестого года. События были еще свежи, и я смог узнать все подробности того бунта в тюрьме. Шестеро заключенных захватили в заложники двух офицеров и, отобрав у них ключи оружейного отсека, хотели сбежать из тюрьмы. Они планировали выйти из комнаты отдыха для охраны, но у Стайтеса и Миллера не было ключей того отделения. Вскоре о действиях этой шестерки стало известно другим охранникам. Зекам бы следовало сдаться, но они решили сражаться до последнего. На выручку охране пришлось вызвать морских пехотинцев. Трое из бунтарей впоследствии погибли, а другие трое сдались, но только убив заложников. Кларенс Кэйрнс, поджигаемый своими дружками, выстрелил несколько раз в Миллера, и тот скончался позже от полученных ран. А Стайтеса пристрелили чуть ранее при попытке восстановить порядок. За два дня было ранено около восемнадцати офицеров!

– - Значит, этот Миллер был героем.

– - Вряд ли. Тут ходили слухи, что бунт этот возник из-за его плохого обращения с заключенными. Он слишком часто занимался рукоприкладством и оскорблял их. Говорят, Кэйрнс угрожал пристрелить Миллера, если он не подпишет какое-то признание.

– - Выходит, он не подписал? Что же стало с преступниками?

– - Шакли и Томсона казнили в газовой камере в Сан-Квентине, а девятнадцатилетнего Кэйрнса приговорили к 99 годам тюремного заключения, но через несколько лет он получил условное освобождение.

– - Но какое отношение этот психопат имеет к Миллеру?

– - Он племянник Миллера, сын его сестры. Осиротел, когда ему было три года, и Миллер взял его на воспитание. Он прожил на этом острове двенадцать лет и хорошо был известен здешним охранникам и заключенным. Славный, говорят, был паренек, приветливый и дружелюбный. После смерти дяди он уехал в Сан-Франциско. С тех пор его никто не видел. Говорят, в том, что случилось с этим несчастным, есть и доля вины Миллера. Он обращался с ним по-скотски, хуже, чем с заключенными, избивал его до потери сознания и поносил на чем свет стоит его покойных родителей.