Чтение онлайн

От этих центральных форм будущего выравнивания, затрагивающего человеческие качества новых элит, перейдем к выравниванию, которое касается классов и наций.

Уравновешение национально-политических и хозяйственных напряженностей внутри Европы — это также судьба, данная нам как результат последствий мировой войны и изменившегося властного статуса целой части мира. Далекое от того, чтобы ставить под вопрос великие исторические национальные культурные индивидуальности как таковые, растущее уравновешение между их политическими властными напряженностями в области их экономических интересов по-настоящему разовьет и высвободит их духовную и культурную автономию. Великая историческая идея 19 века, идея абсолютно суверенного, централизованного национального государства с экспансивной национальной экономикой и колонизацией должна будет в наступающую эпоху в значительной мере отступить. Хотя бы уже поэтому у нас, немцев, мало оснований приобретать новые колонии. Будет реализован в определенной мере и в самых разнообразных формах федерализм; здесь Англия в своих доминионах уже благородно ушла вперед. Еще слишком мало обращают внимание на то, что те классы и группы, которые в историческом становлении современных национально-государственных устремлений по сути дела вознесли эту первоначально в высшей степени революционную групповую форму, "нацию", постепенно преодолевая сопротивление против нее — власть церкви, дворянства, крестьянства, феодалов, родовых князей и их чиновничьих штабов; что буржуазия и прежде всего самостоятельный буржуазный слой предпринимателей все более и более теряет свои власть и значение в обществе. Не только пролетариат, поскольку он настроен интернационально, дифференцировался, также целые новые классы выделились из собственно буржуазии — отчасти идя вверх, отчасти вниз: вниз — растущий вместе с бюрократизацией больших предприятий слой служащих, вверх — менеджеры финансового капитала и энергопроизводящих отраслей промышленности. Самостоятельное среднее сословие, которое раньше всех во Франции показало себя в качестве носителя национальной властной политики (Пуанкаре '), в результате войны более или менее сильно пострадало во всех государствах. Но все эти новые группы склоняются в большей или меньшей степени к образованию интернациональных сквозных прослоек, которые должны все больше способствовать утверждению национальной терпимости, аналогичной конфессиональной терпимости, которая была следствием тридцатилетней войны. При посещении в Гейдельберге и Франции последнего съезда Союза культурного сотрудничества, основанного принцем Антоном Роаном, я был, несмотря на мое многолетнее и близкое знакомство с этими устремлениями, немало изумлен тем, в сколь многих чертах тенденции, нашедшие здесь свое выражение, были схожи с духом политики "Священного альянса" — они были если и в несколько меньшей степени "священны", но зато тем более внутренне подвижны из-за растущего страха крупной буржуазии Европы перед угрозой увидеть поколебленным господство своего класса в результате любой возможной национальной войны. В будущем нам придется считаться с возникновением крупнобуржуазного капиталистического пацифизма. Поддерживаемый сегодня как верхами, так и низами европеизм — это именно судьба, а не выбор. И опять-таки важно направить его политически и экономически по правильному пути и облечь в правильные формы.

Столь односторонне овладевшая нашей эпохой противоположность капиталистического и социалистического экономических порядков также найдет свое уравновешение. И здесь снова встает вопрос, вырастет ли политическое искусство будущих элит настолько, чтобы решить эту задачу мирно, или этот процесс будет происходить не только в условиях кровавых классовых боев, но и классовых войн. Тяжелые проблемы, на которые указывают оба модных слова, значительно изменились по сравнению с довоенной эпохой, причем в двух отношениях. Противоположность национального, ориентированного на общее благо всех членов общества социального государства, и принимающих северо-американские формы, рвущихся к интернациональному объединению могущественных экономических союзов, начинает приобретать почти такой же порядок значимости, как и старая, в свое время в сущности лишь внутренне-политическая проблема социализма и капитализма. Но еще более значимо то, что могущественные державы и целые государства (Англия, Россия) сегодня так легко подводятся под противоположность "буржуазия — пролетариат", которая раньше была только противоположностью классов внутри одного государства, что еще предстоящая нам классовая борьба принимает теперь угрожающий и зловещий характер классовой войны. Так внутренне-политическая проблема все более становится и внешнеполитической. Нет более мрачного облака на европейском политическом небосводе, и прежде всего — на Германском, чем напряженность в отношениях между Лондоном и Москвой. Нет большей опасности для нашей нации, чем та, что одна или другая континентальная европейская сила пожелает выиграть за счет властнополитических конфликтов между Англией и Россией, или что она побудит сдерживаемую ныне волю Англии поднять меч на Россию все-таки склониться к этой политике. Уже один обращенный к нашему народу вопрос о том, как он хотел бы вести себя в этом случае, вбил бы страшный клин в наш немецкий народ и вызвал бы нечто вроде духовной гражданской войны. И даже слова наших государственных мужей о "строгом нейтралитете", сами по себе достаточно оправданные, в такого рода случае едва ли означают спасение. Ибо как раз для сохранения нейтралитета нужна сила, и в первую очередь — военная сила. Слабому Германскому государству в данном географическом положении будет очень трудно сохранить объявленный нейтралитет. Если же, напротив, континентальные государства (включая Женеву) будут твердо держаться вместе во всех отношениях, то и это интернациональное уравновешение между капиталистическим и коммунистическим порядками может произойти довольно мирно. Теперь. когда существует Советская республика и провозглашена новая экономическая политика, Россия должна будет вбирать в себя все больше и больше капитализма; и как государство она, при преобладании в ней крестьянства, будет все больше возвращать себе свой национальный профиль. Но, с другой стороны, так называемые "капиталистические" государства во все возрастающей мере вбирают в себя, несмотря на принципиальное сохранение института частной собственности, так много так называемого "социализма" во всех возможных Формах полностью и наполовину объединенного хозяйства8, что обе реалии все больше переступают противоположности названий и понятий .

Кем бы и где бы ни был тот из новой элиты, кто работает над процессом уравнивания между классами, он должен охватить способы мышления, формы, этоса и определенности религиозной жизни высших и низших классов и внутренне уравновесить их в своем духе и сердце. Что касается способов мышления, то этот вопрос я детально разработал в другом месте 9. Воззрения на историю как на преимущественно коллективный процесс или главным образом продукт великих личностей; как на диалектический процесс становления или сумму ставшего в "границах" стабильного теЛеологического "божественного порядка"; хвала "старому доброму времени", связанная со страхом перед будущим, или эсхатологическая, связанная с надеждой и ожиданием установка на какой-нибудь утопический идеал с резкой критикой прошлого; в большей степени материальные или в большей степени идеологические воззрения на историю — основания и тех и других не лежат в самих вещах. Это — логические категории, идеологии, односторонне обусловленные классовыми мифами — свидетельствами власти интересов над разумом. Всякий, кто хочет ясно видеть в политике, должен освободиться и от тех и от других.

Таким образом, только тот, кто знает источники заблуждения, заложенные уже в собственной классовой принадлежности, а также в причасности к национальному историческому мифу, и умеет прогонять эти привидения от своего духовного ока, способен смотреть на действительность с трезвой ясностью, а тем самым видеть и возможные пути перехода через заключенные в них противоположности. Вот почему так важна коренная реформа в преподавании истории. Пока же низшие классы и государства, возвысившиеся до управляющих их делами, остаются приверженцами унижающего дух натурализма (который, будучи сведен к грубой формуле, означает: человек есть то, что он есть) или более утонченных идеологий этого типа, продолжают высмеивать любой вид метафизической привязанности человека, в то время как на другой стороне над высшими классами господствует идеологическое "классическое" воззрение на человека и историю и тесно связанный с ним односторонний теизм.

Не стоит и мечтать о том, чтобы огромная масса пролетариата снова вернулась когда-нибудь в лоно какой-либо из церквей, — которые в настоящее время из-за беспомощности и отчаяния буржуазии временно возвысились за счет падения авторитета государства — да и вообще вернулась хоть к какой-нибудь форме конфессионализма. Христианские идеи о чисто духовном Боге-творце, о грехопадении и о наследственно и неисправимо испорченной конституции человека — которыми христианство объясняет все природное и социальное зло, например, войну, применение силы государствами, проституцию и т д., как в известной мере неизбежное и неискоренимое — все они, точно так же как и классическая идея человека во всех ее разновидностях, по своему происхождению суть исключительно идеологии высших слоев. Персоналистический теизм, кроме того, как доказывают этнические корни этой идеи, лежащие исключительно в крупных восточных монархиях, — это идеология монархической формы государства и очень односторонней патриархальной культуры и менталитета. Но и пантеистические формы понимания Бога как "чистого Духа" (Гегель) есть в основе своей идеологии высших классов. Низшие классы, как уже говорилось, будут до тех пор утверждать чисто натуралистическое воззрение на человека, связанное с односторонне социальным и экономическим объяснением религии и ее авторитетов, пока высшие классы, со своей стороны, будут односторонне верить в самовластие чистого духа, в активную позитивность чистой воли, вместо того, чтобы верить только в "руководящую и направляющую" роль духовной воли в человеке и в его истории и сделать эту веру основой своих политическо-социальных устремлений, в особенности в области воспитания.

Наивысшее метафизическое и религиозное, а потому также политически-социальное единение и примирение слоев возможно будет только на почве такой метафизики, такого воззрения на Я, Мир и Бога, которые охватывают в себе свет и тьму, дух и демонию определяющего судьбы людей порыва к бытию и жизни — а человека и как духовное существо, и как существо инстинктивное видят укорененным в божественной первооснове. На почве метафизики, воспринимающей всеобщую и всеохватывающую невозможность для жизни, соответственно — для природы, обойтись без духа, а для духа — без жизни и природы, и выражающей эту невозможность в идее мировой основы, которая как субстанция выше обеих противоположностей, но в которой лишь в ходе мировой истории, причем не независимо от человеческого деяния, происходит единение духа и жизни, идеи и власти.

Социология религий и метафизических воззрений, в которую внесли весьма существенный вклад Макс Вебер, Эрнст Трельч, Карл Шмитт, некоторые этнологи, имеет своим предметом взаимосвязь идей о Боге и спасении с общественными структурами и политическими формами господства 10. Дело обстоит не так, будто можно — как думал Карл Маркс — вывести религиозные идеи прямо из социально-исторических структур, не говоря уже о том, чтобы выводить их только из экономических отношений производства. Но их все же соединяет внутренняя связь, общий взгляд на бытие и общая глубинная установка по отношению к бытию, какими бы трудно различимыми и трудно постижимыми они ни были. Но если этой соединительной нити нет, то вся жизнь человека перестает быть живой, религиозной изнутри, а религия становится мертвой традицией. Она тогда больше не объединяет людей, что соответствует истинной сущности всех живых воззрений на трансцендентное и святое, а разобщает и разделяет их. И только тогда она становится тем, в чем Маркс ошибочно видел ее глубинную сущность: выражением всякого рода недуховных интересов, идеологией, направленной на фиксацию отживших общественных состояний в угоду одному классу. Идеи нашей эпохи о человеке и о божестве — которые могут измениться только вместе — на самом деле таковы, что больше не соответствуют всемирно-исторической ступени бытия и социальной структуре человечества сегодняшнего времени. Они ставят человека в такие отношения с мировой основой, которые соответствуют эпохам несовершеннолетнего человечества, еще мало стремящегося к уравниванию, заключенного в плотно замкнутые культурные круги. Вот почему нам надлежит существенным образом пересмотреть метафизическую проблему положения человека в космосе и по мере наших сил дать ей оказать воздействие на историческую действительность.

Тем самым намечено метафизическое идейное содержание, в границах которого будет двигаться новая элита, в том числе политическая элита, в своем отношении к религии и метафизике. И кое-что я бы добавил по вопросу о принципиальной позиции элиты по отношению к церковному конфессионализму.

Существует, на мой взгляд, четыре возможных позиции политической элиты по отношению к религии и метафизике. Первая — это конфессиональная вера в церковные догмы со всеми вытекающими отсюда последствиями, полная включенность в церковь, будь то в форме простой веры или в форме руководимого волей подчинения церковной морали и правовому порядку. Вторая — это установка, характеризующаяся выражением "ecrasez l'infame", например, политика Советской республики и строго последовательного марксизма вообще. Третья позиция — это позиция Макиавелли, сегодня весьма характерная для Action Francaise * и фашизма. Государственный муж здесь в религиозном отношении — сам по себе абсолютный скептик, он — человек власти, который внешне поддерживает религию и церковь как скрепляющее массы средство или как "миф нации", внутренне же глубоко равнодушен к ним, если вообще их не презирает. Четвертая позиция — это та, которую во времена Платона и Аристотеля, Спинозы, Гете, Гегеля, Шопенгауэра, Фон Гартмана занимали по отношению к позитивной религии и метафизике все великие философы античности и Нового времени. Наиболее четкую формулировку этой установки дал Спиноза: "Религия — это метафизика масс, метафизика — религия мыслителей". Чему масса молится и что она почитает в образной и символической оболочке, то мыслитель, взяв все подлинное, благоговейно возносит в сферу мысли. Глубокая смысловая идентичность связывает их при всем различии их путей к абсолютному — до тех пор и насколько они пребывают на стадии полнокровного жизненного движения.

Что касается этих четырех позиций, то вторая из них прямо абсурдна, так как хотя бы один религиозный миф неотделим от существования любого народа и "масса никогда не станет философом" ( Платон ). Третья установка — это отвратительное лицемерие и ошибочное изолирование политической сферы от общего содержания человеческой жизни, но одновременно и гибель самой религии и церкви. В отношении первой установки я должен сказать, что мне представляется весьма маловероятным, будто сегодня элита могла бы жить в соответствии с основоположениями какой-либо позитивной церкви и в то же время быть на высоте требований новой мировой эпохи — не перегибая и не перевертывая в какой-то момент эти основоположения так, что из этого получилась бы лишь голая видимость соответствия. Так, например, в кругах католической церкви серьезно обсуждается вопрос, не находятся ли слова о суверенитете немецкого народа в Веймарской конституции в противоречии со строгим осуждением этого принципа верховным церковным авторитетом.

По моему убеждению, элите как группе, которая должна направить грядущее уравнивание по правильному пути, нельзя относить себя как таковую ни к одной из позитивных церквей. Такая элита должна смотреть на великие религиозные традиции и церковные институты с духом благоговения, остерегаться конфессиональных распрей в любой форме и бороться с ними, но в то же время требовать свободного критического анализа ценности и истинности позитивных религий на самом высоком духовном и моральном уровне. Свое собственное метафизическое отношение ко всем последним вещам она не будет столь же однозначно выстраивать по традиционной линии Лютер-Кант-немецкий идеализм, как это делали недавно ушедшие элиты Германской истории, но и в столь же малой мере по какой-либо другой односторонней линии традиции, а откроет перед собой все то многообразие лиц, которое ей предоставляет история религии и метафизики. Но в наиболее существенных моментах она, опираясь на собственные спонтанные силы духа, на собственный опыт освоения мира и истории, создаст образ мира и Бога, который свяжет воедино ее жизнь и дело — имея перед глазами образец и учения всех великих мыслителей истории. И уже имея под собой эту прочную точку опоры, она прежде всего попытается решить, что из позитивной догматики церкви, ее права и ее морали соответствует, а что не соответствует смыслу воззрений, приобретенных ею самой в процессе критического анализа всего многообразия действительности; при этом она всегда должна сознавать, что в сфере смысла и духовных ценностей образные символы и исторические сказания, свойственные всем позитивным религиям, могут в самых широких рамках сомкнуться с рациональными воззрениями и понятиями, с определенными нравственными жизненными установками. Один и тот же "смысл" может явиться и в образе религиозной веры и в форме понятия — как это точно подметил уже Гегель.

О последнем и наивысшем предмете уравнивания грядущей эпохи — о содержательном уравнивании самих метафизических идей о Боге, Мире и Человеке — я здесь умолчу. И все-таки я осмеливаюсь утверждать, что и в этой высшей предметной сфере следует ожидать все возрастающей, почти необычайной конвергенции основополагающих воззрений духовных элит и мыслителей всех народов. И здесь могучий процесс уравнивания идет полным ходом — процесс, о котором до недавнего времени мало кто знал.