Чтение онлайн

– Что с вами?

– Сезанн...
– сказал он так, как говорят по больной зуб.

– Что Сезанн?

– Потом, потом...
– отмахнулся он так, будто "сейчас пройдет". С тоской взглянул на мольберт.
– Не получится уже...

– Что вы, что вы!..
– попытался я.
– Очень мило. Вы нашли единственную, по-моему, точку.

– Вы ее тоже нашли...

– Ну, это не такая моя заслуга.

– Вот видите, вы совсем не так мало понимаете, как говорите...
– Он быстровато взглянул на меня взором и мутным и лукавым и, пересилив себя, с прищуром метра заставил нанести невнятный мазочек - табуретка под ним сразу покачнулась, но он устоял.

Польщенный, я таки начал со льстивостью ученика:

– Почему именно в таком вы решили формате?.. Меня всегда занимало...

– Окно. Это такое окно. Живопись, по-моему, это окно. Или зеркало. Зеркало - это ведь тоже окно. Окно сквозь стену - в мир. Так ей потом и висеть - на стене.

– Понимаю, - сказал я, не до конца поняв.
– Холст, формат, перспектива, взгляд. Рамка видоискателя... Выбор точки... Но вот точка на холсте... с которой вы начали его заполнять... где она и почему?

– Заполнять...
– брезгливо поежился пейзажист.
– Скажите еще рисовать!

– Ладно, - сказал я, тоже злясь, - писать. Вы можете указать мне точно, в какой точке вы начали писать этот холст?

– Это сложный вопрос. Все зависит от натуры. Птицу, например, надо писать с клюва.

– Какую птицу?

– Ну вообще...

– А вот здесь?
– Я ткнул в его холст.

– Уже не вышло, - уклонился он.

– Почему же не вышло!
– Опять надо было щадить его самолюбие! Очень даже.

– Потому и не вышло, что не оттуда начал!
– зло сказал он, снимая холст.

– Отсюда?
– Я ткнул пальцем в сторону реки.

– Угадали...
– Сквозь его седоватый бурелом проступила краска. Угадали! Я вовсе не художник! Я на это не претендую! Я не за тем сюда хожу!..

– За чем же?

– Вам этого не понять.

– Вы слишком строги, - обиделся я, - и к себе и ко мне. По-вашему, вообще ничего нарисовать невозможно: ни пейзаж, ни портрет... А натюрморт?

– Вот его можно!
– ни с того ни с сего возликовал он, будто тут же собрался, оставив пейзаж, взяться за натюрморт.
– Вы сами не понимаете, как вы правы! Портрет тоже можно... Но - единицы! гении! Леонарды! Животное кто-нибудь написал?
– выпалил он в меня.

– Птицу - с клюва, - процитировал я.

– Птица - существо удаленное...
– непонятно сказал он.
– Возьмем зверя. Никто! Разве что Дюрер носорога. Так он рисовал его по клеточкам. На этот раз не писал, а - рисовал. Это был первый носорог в Германии, может быть, в Европе. Дюрер был поражен. Не как гений, а как нормальный человек. Вот поражен-ность-то у него и вышла. А какой был рисовальщик!

Какие тогда были рисовальщики!.. Любой экспедиционный художник... Иногда мне кажется, что только они и художники... Которые ничего не хотели...
– Он забор-мотался и забыл про меня.

– Дюрер, - сказал я, - нарисовал зверя?

– О да! Он хотел лишь зафиксировать. Он отнесся к линии как к букве. А вышел гениальный апокалипсический зверь!

– Не противоречите ли?
– вкрадывался я.
– Только что зверя было невозможно нарисовать.

– Нимало!
– ликовал он, радостно складывая свой скарб.
– Нарисовать можно. Написать нельзя. Невозможно. Поэтому, кстати, живопись и стала искусством.

– Но ведь рисуют же!

– А вы не писатель, случайно?

– Случайно, - был я вынужден.

– Так вот. Я вам скажу: пишут же?..

– Не хотите ли вы сказать... не можем ли мы заключить... что то, чему можно научиться, не есть искусство?

– Вот видите.

– А если учиться, учиться и учиться?
– обрадовался я.

– Недостаточно.

– А если работать, работать и работать?

– Того меньше.

– А если просто вдруг... ни с того ни с сего... как бы понять...

– Вдохновиться?

– Ну.

– О да!
– возликовал он.
– Может быть...
– вздохнул он.
– На один раз.

– Так как же быть?

– Бог знает.

– И все?

– А вам мало?

– Мне - много.

Мы рассмеялись и вместе спустились в овраг.

– Вот вы говорите - гений...
– сказал он, хотя я этого не говорил. Я уже перешел дощечку, а он еще нет. В овраге была уже ночь и затеплились гнилушки. Из глубины его оволосения тускло и смело сверкал вдохновенный взгляд.
– Гении все мадонну с младенцем писали. Мадонна получалась, младенец - никогда. Замечали? О, это такая тайна! Вы сразу не поймете... Гений нам кажется особенно воплотившимся человеком. Мол, обычный человек не сумел, а он - на сто процентов... Дудки! (С чего это он так вскипятился?..) Гений есть максимально неудавшееся воплощение! С его, естественно, точки зрения, а не с нашей. Ни по вертикали, ни по горизонтали. То, что у гения за спиной (а ведь гений-божество так и помещается - за спиной...), есть безмерная диспропорция по отношению к так называемому выходу... (Знаете, в столовых в меню пишут "выход"... мяса в котлете?) То, чем мы восхищены, есть для гения полная неудовлетворенность и несчастье. Он-то знает сколько! Вот настолько он и воплощен, насколько получился у него младенец. Если гения, не дай бог, признают при жизни, его убивают, лишив именно этого неудовлетворения. Впрочем, чаще их просто распинают. Так гораздо рациональнее, все достается людям, включая и лестпость нашего ими восхищения...

Он наконец перешел по дощечке. "Уж не с гением ли я опять имею дело?" - криво подумал я; больно выстраданно прозвучали его слова. Но он был и впрямь гений...

Перейдя дощечку, как пропасть, он снова остановился и стал рыться в своей рыбацкой сумке (из-под противогаза... как она у него уцелела?). Само собой, извлеклась оттуда бутылка портвейна "Кавказ" (0,8) и стакан (один). Стакан он протянул мне;

– Не откажите?

– Я не пью.

– И давно?

– С некоторых пор.

– Ну, это не страшно.

– Я портвейна не пью...
– настаивал было я.

– А вы не пейте. Я ж не вынуждаю, - ласково сказал он, стакан оказался сам в моей руке, и меня обдало жаром его непонятной власти.

– Вы - гений...
– прошептал я.

– Гений и злодейство - две вещи... Гениев сейчас нет. Они не работают. Нельзя написать лишь шедевр, с которым остаются. Нельзя одну Джоконду... Нельзя написать сразу избранное, не правда ли?

– О да! Вы правы.

– Перепроизводство - условие гения. Кому нужен тридцатый том Диккенса? Или девяностый Толстого? Что они, в двенадцатом не выразились, что ли? Нам бы не хватило?

– Кажется, вы перегибаете?

– Перегибаю. Так я ж не в ЖЭКе. Я не правильно, а - правду хочу сказать. Вам достаточно Дон Кихота из всего Сервантеса, Гамлета из всего Шекспира?.. Вот вы, профессионал, сколько прочли книг?

– А сколько картин вы не видели? В Лувре, в Прадо, в наших запасниках?

– В наш век есть книги, передвижные выставки... Нам как бы проще. Хотя картины не картинки, чтобы их смотреть. Их увидеть надо.

– Вот и книгу надо прочесть.

– А я и спрашиваю: сколько книг вы прочли?,