Чтение онлайн

Таковы, по сути, функции, выполняемые профессиональными группами в плане контроля за социальной циркуляцией и распределением индивидов. Они делают это перманентно и неустанно. Социальная значимость их функции огромна. Несколько фактов и цифр разъяснят эти утверждения.

Одна индустриальная фирма в Чикаго объявила о наличии у себя вакансий. Было получено 11 988 откликов-заявлений. Из них изначально 54 % были отвергнуты по разным соображениям. А это значит, что 54 % желающих заниматься этой деятельностью были попросту не допущены к ней. Это иллюстрирует первую форму профессиональной селекции (процесс исключения). Из оставшихся 46 % получить место смогли лишь 33 %, причем из них после экзамена были наняты на работу только 4.4 %. Иными словами, 95.6 % из числа волонтеров были исключены из этой профессии. И наконец, только 7 % (84 человека из 11 988) добились успеха и смогли продвинуться по профессиональной лестнице [522] . Этот обычный случай показывает все значение и эффективность профессионального тестирования, селекции и распределения людей. Возьмем другой пример. В 1924 году из 415 593 конкурсных профессий были проэкзаменованы государственной службой США 222 915 человек. Из них только 133 506 выдержали экзамен (59.9 %). Из числа сдавших экзамен только 68 287 человек (30.6 %) были назначены на должность, а 69.4 % было отказано от назначения [523] .

Помимо этого превентивного исключения не следует забывать о существовании исключения неподходящих постфактум, то есть уже после того, как они начали заниматься той или иной деятельностью. В 1915 году в ведущей корпорации металлургической промышленности из-за некачественного выполнения работ было уволено 30.7 % служащих; в полиграфии этот процент составил 40 %; в обувной промышленности — 7.2 %; в торговле — 46.4 % [524] . По данным В. Хенмона, среди желающих получить профессию летчика сразу отсеивается от 50 до 60 % людей; 15 % отсеиваются из летной школы в результате последовательного цикла тестов и экзаменов, и только 6 % «добираются» до взлетной полосы. Исследование причин текучести рабочей силы, проведенное П. Брисенденом и Э. Франкелем, показало, что 16 % от общей массы перемещений рабочей силы происходят благодаря увольнениям, 11 % в результате сокращения производства и 73 % — благодаря «увольнениям по собственному желанию» [525] . Это иллюстрирует приведенные выше вторую и третью формы профессионального контроля над социальной циркуляцией. Исследование экономических и моральных «неудач» среди квалифицированных родов профессий, выполненное Д. Джонсоном, показало, что увольнения по причине неудачи происходят практически внутри всех специальностей, несмотря на тщательный отбор со стороны нанимателей [526] .

Исследование Американской ассоциации банкиров показало, что в США из ста самых обычных людей (здоровых нравственно и физически), кто занимается бизнесом и кто уже в возрасте 25 лет зарабатывал себе на жизнь, приблизительно 14 человек спустя два-три десятилетия существенно богатеют, приблизительно 10 человек становятся достаточно обеспеченными, около 45 человек достигают среднего уровня достатка и 30 человек беднеют [527] .

Иными словами, подобный тест и селекция происходят внутри любого рода занятий — в армии и правительстве, по разным специальностям, в церкви, научной, литературной, художественной и других сферах занятости. Множество «подходящих» к определенному роду занятий быстро продвигается от солдата до генерала, от слуги до монарха, от простого служащего церкви до римского папы, от нищего до миллионера, от посыльного до президента корпорации. Многие вследствие такого же профессионального теста и селекции опускаются вниз. Большинство же населения довольно устойчиво в своем положении или передвигается вверх и вниз крайне медленно и в очень узких пределах. Такова суть тестирующей, селекционирующей и распределительной функций профессиональных организаций.

1. За исключением периодов анархии и социальных потрясений в любом обществе социальная циркуляция индивидов и их распределение осуществляются не по воле случая, а носят характер необходимости и строго контролируются разнообразными институтами.

2. Эти институты в целом составляют огромный комплекс механизмов, которые контролируют весь процесс социального тестирования, селекции и распределения индивидов внутри социального агрегата.

3. Церковь, семья и школа, а также профессиональные организации выступают не только средствами образования и перемещения людей, но помимо этих функций они выполняют функции социальной селекции и распределения индивидов внутри социального здания. Причем эти функции имеют не меньшее социальное значение, чем функции образования и воспитания.

4. Исторически конкретные формы институтов селекции и распределения могут отличаться в разных обществах и в разные периоды времени, но в том или ином виде они существуют в любом обществе. Они такая же неотъемлемая часть социального агрегата, как органы, контролирующие систему кровообращения в сложном биологическом организме.

5. Во всей своей полноте механизм социальной селекции и распределения в целом ответственен за тип людей, населяющих верхние и нижние этажи, — за тип людей, которые опускаются или поднимаются по социальной лестнице, а также за то, какими качествами обладает «аристократия» и представители «нижних классов» общества.

6. Все это детерминировано качеством и природой организации селекционирующих институтов и частично характером препятствий, которые они устанавливают для индивидов на всем пути их успешного прохождения через «фильтры». Если эти препятствия злокачественны и неадекватны, то и социальное распределение будет неверным. В результате все общество будет страдать. Если они адекватны и правомерны, то и социальное распределение индивидов приведет к процветанию всего общества.

7. То же самое можно сказать и о количественной стороне деятельности этих институтов: разного рода недо- и перепроизводство элиты влияет на весь социальный строй общества. По возможности желательно избегать и того и другого.

8. Любой человек, приступающий к переустройству общества, должен обращать особое внимание на проблему правильной реорганизации этих институтов, и прежде всего с точки зрения их тестирующих, селекционирующих и распределительных функций, а уж потом — как образовательных механизмов. Если они дефективны под этим углом зрения, то никакое социальное улучшение не принесет длительного и глубокого изменения. В конечном итоге историю делают люди. Люди, занимающие положения, которым они не соответствуют, могут «успешно» разрушить общество, но не могут создать ничего ценного, и наоборот.

Несколько лет тому назад в ряде своих работ, в частности в книге «Социальная и культурная динамика», я совершенно четко на основе обширных доказательств констатировал, что:

«все важнейшие аспекты жизни, уклада и культуры западного общества переживают серьезный кризис… Больны плоть и дух западного общества, и едва ли на его теле найдется хотя бы одно здоровое место или нормально функционирующая нервная ткань… Мы как бы находимся между двумя эпохами: умирающей чувственной культурой нашего лучезарного вчера и грядущей идеациональной культурой создаваемого завтра. Мы живем, мыслим, действуем в конце сияющего чувственного дня, длившегося шесть веков. Лучи заходящего солнца все еще освещают величие уходящей эпохи. Но свет медленно угасает, и в сгущающейся тьме нам все труднее различать это величие и искать надежные ориентиры в наступающих сумерках. Ночь этой переходной эпохи начинает опускаться на нас, с ее кошмарами, пугающими тенями, душераздирающими ужасами. За ее пределами, однако, различим рассвет новой великой идеациональной культуры, приветствующей новое поколение — людей будущего» [528] .

В противовес господствующему в то время мнению я указывал в тех же работах, что войны и революции не исчезают, а, напротив, достигнут в XX веке беспрецедентного уровня, станут неизбежными и более грозными, чем когда бы то ни было ранее; что демократии приходят в упадок, уступая место деспотизму во всех его проявлениях; что творческие силы западной культуры увядают и отмирают и т. д.

Эти утверждения были сделаны в то время, когда не было ни войны, ни революции, ни даже экономической депрессии 1929 года. Горизонт социально-культурной жизни казался ясным и безоблачным. На поверхности все представлялось прекрасным и обнадеживающим. По этой причине господствующее настроение крупнейших мыслителей, так же как и настроения народных масс, было оптимистичным. Они верили в «большее и лучшее процветание», в исчезновение войн и кровопролитий, в добрую волю и международное сотрудничество, осуществляемое Лигой Наций, в экономическое, духовное и моральное оздоровление человечества, в «рационализируемый» прогресс. В такой духовной атмосфере мои утверждения и зловещие предсказания, естественно, воспринимались как глас вопиющего в пустыне. Они или подвергались критике, или презрительно игнорировались. Целый легион «компетентных» ученых и критиков просто называли меня «Кассандрой» и другими epitheta opprobria [529] .

Прошло около десяти лет, и то, что казалось невозможным, теперь стало фактом, а факты, как известно, — вещь упрямая. «Слащавые» теории моих якобы компетентных критиков безжалостно отвергнуты историей. Оптимизм, господствовавший до того, испарился. Без сомнения, наступил жесточайший кризис. Мы оказались в эпицентре громадного пожара, сжигающего все до основания. Всего за несколько недель он уносит миллионы человеческих жизней, за несколько часов он уничтожает города с их многовековой историей, за несколько дней стирает с лица земли целые королевства. Красная человеческая кровь широким бескрайним потоком течет по земле. Нищета, растущая день ото дня, простирает свою зловещую тень, охватывая все новые территории. И вот уже наступил конец удаче, исчезли счастье и благополучие миллионов. На земле исчезли мир, безопасность и уверенность. Во многих странах люди забыли, что такое процветание и благополучие, свобода превратилась просто в некий миф. Солнце западной культуры закатилось. Громадный вихрь накрыл собой все человечество.

Однако если само наличие кризиса не вызывает сомнений, то этого никак нельзя сказать о его природе, причинах и последствиях. Ежедневно мы слышим десятки различных мнений и диагнозов, в которых при желании можно выделить: две противоположные точки зрения. Многие из так называемых экспертов все еще продолжают думать, что это — обыкновенный кризис, подобный тем, которые не раз случались в западном обществе в каждом столетии. Многие из них рассматривают его просто как обострение очередного экономического или политического кризиса. Суть его они видят в противопоставлении либо демократии и тоталитаризма, либо капитализма и коммунизма, либо национализма и интернационализма, деспотизма и свободы, или же Великобритании и Германии. Среди этих диагностов встречаются даже такие «эксперты», которые сводят суть кризиса всего лишь к конфликту «плохих людей», вроде Гитлера, Сталина и Муссолини, с одной стороны, и «людей хороших», типа Черчилля и Рузвельта, — с другой. Исходя из такой оценки, эти диагносты назначают и соответствующее лечение — легкое или более радикальное изменение экономических условий, начиная с денежной реформы, реформы банковской системы и системы социального страхования, кончая уничтожением частной собственности. Еще одно средство — изменение каким-либо образом политических условий как в национальном, так и в международном масштабе или же устранение Гитлера и других «нехороших людей». Этими и подобными мерами они надеются исправить положение дел, искоренить зло, вернуться к блаженству «лучшего и большего» процветания, к радости надежного мира на земле, к благам «рационального» прогресса. Таков один из диагнозов кризиса, возможно, наиболее распространенный; таковы его истоки и средства преодоления.