Чтение онлайн

Выбежала с другого края Калинова моста, из вечных сумерек прекрасная девица-молодица Жива, подала Вершко тоненькую руку. Он бережно руку её взял в свою ладонь. И понесло Вершко ветром прочь из подземного царства по чёрной бесконечной норе на свежий воздух, к вольному небу, к дневному солнышку. Сначала только малое пятнышко неба было видно, потом больше, больше, а потом и весь белый свет…

Вершко открыл глаза. Перед ним стоит Перуница — прекрасная девица. Волосы золотые, глаза синие, губки коралловые, улыбается. Только за спиной лука нет, а одета во что-то домашнее. Говорит Перуница:

— Ну вот, кажется, совсем вернулся…

— Где я, — спрашивает Вершко.

— Правильный вопрос! Ты, Вершислав, старшина княжий, в гостях у меня. Но гость из тебя неважный.

— Почему?

— Лежишь как бревно!

— А что надо?

— Дрова наколоть, воды наносить, очаг натопить, стравы наварить, в доме прибраться… — и улыбается.

Преодолевая огромную слабость, Вершко приподнялся на локте, осмотрелся.

Это был не рай… И не небо… Шалаш какой-то…

Он помолчал, пытаясь вспомнить, как сюда попал. Не вспомнил.

У Перуницы взгляд мудрый и печальный. Спрашивает:

— А с кем ты, Вершислав, бился только что упорно и долго?

Вершко не понимал, что она хочет узнать, сама же всё видела, ответил просто:

— Со Змеем.

— Победил?

— Конечно, как же иначе… как бы я… вернулся…

Перуница покачала головой:

— Истинный воин!

Вершко стало лестно, и он решился спросить:

— А ты кто? Перуница?

Она засмеялась.

— Почему смешно? — расстроился Вершко и устало лёг обратно и упёрся взглядом в потолок, составленный из тонких древесных стволов.

Потом Перуница принесла пахучую рыбную похлёбку. Аромат варёного заполнил ноздри Вершко, и он почувствовал сильнейший голод, как будто не ел неделю. Взял ложку с трудом и ломоть чёрного хлеба. Со смаком опростал большую миску. Ему показалось, что ничего на свете вкуснее он до сих пор не пробовал. Потом навалилась слабость, и Вершко решил, что сейчас поспит, а потом будет спрашивать. И снова снилась или мнилась ему трава и своя рука рвущая эту траву на себя… Удар… и ощущение чего-то важного и забытого, чего-то очень важного… трава… и темнота.

Когда он в следующий раз открыл глаза, сквозь щели среди жердей и листьев пробивались солнечные лучи, рисуя в сыром воздухе туманные руны света. И снова проваливался в сон то тягостный, то светлый. И снова выплывал на поверхность яви, читая в бликах света паутинные письмена снов… И снова погружался в полутона темноты и забытья, в полудрёму, в полумрак, в наваждение…

В какое-то из пробуждений Вершко поднялся держась за шаткие стены, откинув матерчатый полог, на неверных ногах, выбрался из шалаша наружу. Это был Лес. Великий родной лес. Сосны в три и в пять обхватов прямыми стволами поднимались прямо к облакам, ноги тонули во мхе выше щиколотки. Кустики черники покрывали всё пространство. Старые замшелые стволы бурелома лежали не редко, создавая местами непроходимые крепости. Под одним из таких стволов был построен шалаш, из которого выглядывал Вершко. Молодой подлесок где робко, где смело пытался достигнуть высот зрелых деревьев. Недалеко в лесном прогале играла искрами солнца невеликая речка.

Вершко нащупал на груди небесную подковку. Пальцами её потрогал, что-то не так. Поднёс перед глаза. В середине подковки просвечивала дырка с неровными краями. Как будто глаз или, скорее, будто сердце. От этого подковка стала похожа на птицу с распростёртыми крыльями… с сердцем, которое видит.

«А где мой меч? Лук? Зброя? Конь мой новый каурый где? Перуница где? Я сам где?

Я видел сон вещий, видел уже дым и огонь с захода солнца — это шла на нас беда. Видел, множество птиц над Древляной, множество рыбы в кровавой реке. Теперь — спасти благородного Оленя. Это же князь! А я не знаю как… Кудеяр где? Прытко, Брыва, Горобей? Где вы, друзья мои? Что с моим домом, что с моей семьёй! Уже, быть может, всё захватил враг… Нет сил помочь, нет сил спасти…» Закрыл лицо руками. И заплакал навзрыд.

Перуница смотрела на это, спрятавшись, издали и тоже плакала.

В следующее пробуждение было раннее утро. Вершко кое-как добрался поближе к реке, приник к сосне в три обхвата, отдышался. И заметил тогда в золотистом блеске реки купающихся дев. Нагие женские тела, сильные бёдра, упругие груди, россыпи волос. Всё будто молния сильно ударило в глаза, замутило голову, хлестнуло по сердцу, и оно застучало гулко в грудь и в виски, задышала грудь глубоко, дрожь прошла от макушки до пят — всё живое. И глаз не может оторвать Вершко, так прекрасны молодые девы. Одна из них золотоволосая — Перуница. Никого не прячутся, гридень-то княжий раненный слабосильный в шалаше должен лежать, а больше тут и нет никого вокруг. На мелководьи брызги поднимают.

«Может и рай тут-всё таки… Но странный он, как сон, как наваждение… не так себе представлял…». Руку Вершко поднял, закрыл себе глаза, как от слепящего солнца. Отвернулся, упёрся спиной в могучее древо. «Просыпайся Вершислав! Не всё тебе немощь праздновать… Пробуждайся разум, собирайся сила, возвращайся дух… Если ты жив, ныне пора не похоти слушаться, а долг исполнять…»

Немцы уже две недели грабили северные и западные окрестности Белой вежи. Люди убегали, бросая добро, прятались в леса. Находники увозили всё. На телеги грузили посуду, домашнюю утварь, ткани, одёжу, запасы еды из погребов. Забирали птицу дурную, что бегала по дворам, уводили всю, какую находили, скотину — обирали подчистую. Дома и хаты — жгли. Загорались от этого поля и лес. Хорошо ещё, что вперемешку с жарой иногда лили дожди, а то бы вся земля выгорела до тла.

Беловежцы делали вылазки по сведениям разведки. Били малые группы разорителей находников. Но вынуждены были, прежде всего, беречь крепость. Последнюю опору и надёжу. Вестей от других русских земель не было. Не было вестей от князя Любомира, ничего не слышно про Вершко.

Бранибор ждал. Готовился встретить немцев. Они всё равно должны придти до крепости.

Но вот, наконец, недели как раз через две вернулись Горобей и Брыва и ещё семнадцать бойцов из Любомировой стражи израненные, измученные да больные, рассказали как боролись с целой манипулой* немцев.

Схватка была быстротечной. Беловежцы смешали передние ряды немцев, нанеся им заметный урон, застопорили движение на неширокой лесной дороге, в том числе и телами своих погибших. И сразу, развернувшись, понеслись дальше на Белую Вежу, а дальше — направо, на Бранск. Немцы погнались за ними, но догадались, отрядили полтора десятка проверять беловежскую дорогу. (Этих уже уводили Кудияр и Прытко, правда в крепости ещё про то не знали.) Наконец Горобею и Брыве с остальными пришлось уходить от сильно превосходящего противника через лесные болота. Они как могли далеко зашли в болота на конях, но немцы и дальше упорно преследовали их. Потом с душевной болью и зубовным скрыпом бросили коней. Получили немало стрел в спину. Поскакали сами, как кони, по болотным кочкам. Хорошо, что болота когда-то облазанные, ученные по настоянию и наставлению тогда ещё воеводы Горыныча. Брыва не выдержал «позорного бегства» «Всё равно, — говорит, — в болоте потону. Что ж напрасно силушке богатырской пропадать?!» и развернулся дать бой, стоя посреди кочек и хлипкой почвы. Остальным ничего не оставалось делать, как Брыву поддержать. Хотя Горобей порхал по кочкам очень даже легко. Бой вышел замечательный. Маневрировать на болоте очень затруднительно и всякие уловки, как зайти с боку или с тыла, выполнить — почти никак. Много немцев утонуло, вбитых в болото сначала по колено, потом по пояс, а потом и по голову Брывой. Но и стража Любомирова всё потихоньку убывала. Горобей накричал, заставил уходить своих ещё дальше. Немцы преследовали их уже как ловкую дичь. Во главе немцев стоял всё тот же опытный рыцарь-тевтон с выставленным подбородком Берг. Народу у него оставалось ещё больше сотни. Он и подумать не мог, что эти беглецы лезут через болото, где дороги уже нет и они её дальше не знают. Он-то думал, что они сейчас снова выйдут на твёрдую почву…

Шли за Горобеем. Залезли в топи. Брыве было хуже всех, не держала его болотная земля. Все ему помогали. Израненные и выбившиеся из сил, голодные стражники ходили и ползали по болотам неделю. На войну уже не обращали внимания. Выжившие немцы копошкались в грязи невдалеке и уже ни о чём тоже думать не могли, стреляли только по уткам, но не всякую утку потом ещё достанешь. Вобщем, погубили много немцев в болотах, не всех, конечно, часть выбралась, Берг в том числе. Беловежцы потеряли пятнадцать очень хороших бойцов и друзей.