Чтение онлайн

Это заявление Молотов повторил на следующем заседании конференции, 7 февраля. Черчилль выступил против дальнейшего расширения западной границы. Польше не следует давать больше земли на западе, чем она может проглотить. «Было бы жаль, – сказал он, – так закармливать польского гуся немецкой едой, чтобы у него случилось несварение».

Многие британцы были шокированы планом вынужденного перемещения множества немцев с переданных территорий. Несмотря на то что расширенные границы Польши включали только Восточную Пруссию и Силезию до Одера, перемещению подлежали бы около шести миллионов немцев. С этим количеством, полагал Черчилль, можно справиться, оставив в стороне моральные соображения.

Как вкратце утверждалось в более позднем отчете Черчилля, «если Польша получит Восточную Пруссию и Силезию до Одера, уже одно это будет означать возвращение шести миллионов немцев в Германию. Это можно было бы осуществить, оставив в стороне моральную сторону вопроса, которую мне придется уладить с моим народом».

Но если линию отнести еще дальше к западу, проблема будет гораздо тяжелее, а оппозиция гораздо сильнее.

Рузвельт не вмешивался в это столкновение мнений. Но после заседания он внес свое предложение в ответ на предложение Молотова. В нем говорилось, что американское правительство не будет возражать, если восточная граница Польши будет установлена по линии Керзона с небольшими изменениями в пользу Польши. предложенными Молотовым. Но, «соглашаясь, что Польша должна получить в виде компенсации от Германии часть Восточной Пруссии к югу от кенигсбергской линии и Верхнюю Силезию до линии Одера, считает неоправданным расширение западной границы Польши до Западной Нейсе».

Вопрос оставался нерешенным, пока три главы государств и их министры иностранных дел вели напряженный спор о создании нового правительства, которое они все смогут признать. Он по-прежнему оставался нерешенным, а перед участниками переговоров возникла дилемма: что нужно, если вообще что-то нужно, записать о границах в декларации по Польше, которая должна была стать частью опубликованного отчета о конференции.

Черчилль считал, что что-то сказать надо, иначе весь мир будет гадать, что за таинственные решения приняла конференция. Он заметил, что тройка договорилась о восточной границе Польши, и признал, что Польша должна получить компенсацию на западе до линии Одера, если этого захотят поляки. Однако, продолжил он, им получено послание от военного министерства, решительно осуждающее любое упоминание о расширении границ Польши на западе. предложенное Сталиным.

Реакция Рузвельта была трудна для понимания его соратниками, как и сейчас непонятна для тех, кто изучает открытые отчеты.

Три группы неофициальных записок позже напечатаны. Одни из них, наиболее систематичные и наиболее загадочные, написаны Боленом, который был переводчиком у американцев, а другие Мэттьюзом и Хиссом, членами американской делегации. Они сжаты и уклончивы; из них ясно только то, что Рузвельт сомневался, сообщать ли что-нибудь по этому вопросу в опубликованном отчете о конференции.

Его колебания видны из следующего заявления: «Я не считаю, что мы должны отражать этот вопрос в коммюнике. Сейчас я не имею никакого права заключать какое-либо соглашение о границах. Это позже должен сделать сенат».

Но Сталин с Черчиллем настаивали. Сталин убеждал, что следует хотя бы намекнуть о соглашении по восточной границе, а Черчилль предложил заявить, что все три державы признают право Польши на значительное увеличение территории и на севере и на западе, но окончательное решение должно быть отложено до обсуждения с поляками.

Президент согласился, но попросил Черчилля изложить это заявление в письменном виде.

Министры иностранных дел отработали текст и представили его для рассмотрения. Документ был составлен в виде заявления о соглашении между тремя державами. Президент снова объяснил, что не властен принимать подобное официальное обязательство от имени американского правительства, но, чтобы выйти из щекотливого положения, предложил внести три поправки, после чего заявление превратилось в простую констатацию точек зрения трех глав правительств. После этих поправок параграф в декларации о Польше. ставшей частью коммюнике, выглядел так: «Все главы трех правительств считают, что восточная граница Польши должна проходить по линии Керзона с отклонениями в некоторых местах на пять-восемь километров в пользу Польши. Они признают, что Польша должна получить значительное прибавление к территории на севере и на западе. Они считают, что в свое время следует узнать мнение нового польского Временного правительства национального единства о размерах этих прибавлений, поэтому решение вопроса об окончательном определении западной границы Польши следует отложить до мирной конференции».

Русские не сдавались. Молотов настаивал, чтобы последняя фраза звучала так: «Признается, что Польша должна получить значительное прибавление территории на севере и на западе с возвращением ей прежних границ в Восточной Пруссии и на Одере».

Рузвельт спросил, давно ли эти земли принадлежали полякам. Молотов ответил: очень давно, но всего однажды!

Президент (смеясь, премьер-министру): «Вероятно, вы хотели бы, чтобы мы тоже вернулись?»

Премьер-министр: «Думаю, вы были бы для нас так же неудобоваримы, как для поляков слишком большие немецкие территории!»

Сталин снял свое предложение.

Таким образом, было решено, что территория Польши будет расширена. Но кто будет руководить страной? Должен ли быть у польского народа свободный и справедливый выбор определить это? К последнему дню, после изнурительных переговоров, конференция пришла к соглашению о формулировке этих вопросов.

Американское и британское правительства понимали, что время для создания коалиции Лондона и Люблина прошло. Единственное приемлемое решение заключалось в создании нового, более представительного временного правительства, которое назначит свободные выборы, как только позволят условия. Рузвельт внес предложение, направленное на осуществление этого плана, и 6 февраля представил его конференции. Оно предусматривало создание, при содействии небольшой группы польских лидеров, правительства, состоящего из представителей пяти польских политических партий. Черчилль использовал всю свою силу убеждения, чтобы поддержать эту программу. Он старался сохранить хотя бы часть лондонской правительственной группы, которая была с Британией в самые тяжелые периоды войны, предложив, чтобы во временное правительство вошли люди доброй воли, такие, как Миколайчик, Грабский и Ромер.

Сталин был вежлив, но в голосе его звучали обвинительные ноты. Он заметил, что Черчилль, по-видимому, ошибается, говоря, что они втроем должны создать в Ялте правительство для Польши, но этого нельзя делать, не посоветовавшись с поляками и не получив их согласия. Однако примирить лондонское правительство с люблинской группой будет трудно, потому что лидеры временного правительства не пожелают говорить о слиянии с лондонской группой. И все же он готов поддержать любые попытки добиться единства, лишь бы они имели успех. Не попросить ли им люблинских поляков приехать сюда (в Ялту), или лучше встретиться с ними в Москве?

После своего первого выступления президент воздерживался от долгих дебатов по этому вопросу, в которые втянулись Черчилль со Сталиным и которые я обозначил лишь краткими штрихами. Но как только встреча закончилась, президент, посоветовавшись с Черчиллем, направил письмо Сталину. Он вновь подтвердил твердую решимость не допустить, чтобы польский вопрос вбил клин в их отношения. Это подразумевало, что в качестве следующего шага они могли бы пригласить в Ялту глав люблинского комитета и двух-трех человек, представляющих различные слои польского общества. выбранных из списка, приложенного к письму. Тогда он, Сталин и Черчилль могли бы посоветоваться с этой небольшой группой о том, как организовать новое временное правительство, и, вероятно, совместно с нею прийти к соглашению о предполагаемом правительстве, которое «должно включать в себя некоторых польских лидеров из-за границы, таких, как господин Миколайчик, господин Грабский и господин Ромер». Тогда американское да и британское правительства будут готовы рассмотреть со Сталиным условия, на которых они выйдут из лондонского правительства, и будет признано новое временное правительство. Наконец, президент считал необходимым оговорить, что любое временное правительство, сформированное подобным образом, должно обещать как можно скорее провести в Польше свободные выборы.

Сталин пытался связаться с лидерами люблинского комитета до следующего заседания конференции 7 февраля, но не смог дозвониться. Докладывая об этом, он выразил сомнение, что удастся вовремя наладить контакты с остальными поляками, чтобы пригласить их в Ялту. Все согласились: провести необходимые консультации с поляками в Ялте не удастся, и придется сделать это позже. После этого конференция до самого конца занималась обсуждением, как следует проводить эти консультации с поляками.

Должно ли новое временное правительство быть просто расширенным вариантом люблинского комитета, выделив места нескольким именитым полякам, живущим как в Польше, так и за границей? Именно этого добивались Сталин и Молотов. Или оно должно быть полностью обновленным, состоящим из нескольких членов существующего временного правительства, представителей демократических организаций, еще существующих в Польше, и польских демократических лидеров, проживающих в данный момент за границей? Этого добивались Рузвельт, Черчилль и их советники. По сути, решался важнейший вопрос: кто будет контролировать Польшу?