Чтение онлайн

Каковы бы ни были причины, в письме Сталина Рузвельту от 3 апреля звучали еще более сильные сомнения. Он высказал мысль, что поскольку президент утверждает, что до сих пор не велось никаких переговоров с немцами, значит, он плохо информирован. «Что же касается моих военных коллег, – продолжал советский маршал, – они, на основании имеющейся у них информации, не сомневаются, что переговоры имели место и в результате их было заключено соглашение с немцами, на основании которого командующий немецким Западным фронтом фельдмаршал Кессельринг согласился открыть фронт и позволить англо-американским войскам продвинуться на восток, за что англо-американцы пообещали облегчить им условия мира. Полагаю, мои коллеги близки к истине».

Еще более оскорбительным было заявление Сталина, будто в результате этих событий немцы на Западном фронте прекратили борьбу с американо-британскими войсками, но продолжают сражаться против русских. Это, заключал он, вряд ли может служить поддержанию доверия между нашими странами и может принести лишь одномоментную выгоду.

В тот же день, 3 апреля, когда Сталин выдвинул эти обвинения, офицеры штаба Александера готовились к отъезду из Швейцарии, так как от немецких эмиссаров не поступало никаких вестей.

Они оставили письмо Вольфу, в котором просили передать Витингоффу, что Александер всегда будет рад видеть полномочных представителей, чтобы принять у них капитуляцию.

Сталина и советский Генеральный штаб информировали об этом 4 апреля.

До сих пор Черчилль, в отличие от Рузвельта, не принимал личного участия в этой неприятной схватке. Может быть, он поступал так потому, что ни Сталин, ни Рузвельт до сих пор не прислали ему копий своих посланий друг к другу, а может быть, просто хотел с достоинством избежать еще одного столкновения со Сталиным, с которым у него в это время возникли острые разногласия по поводу Польши. Вполне вероятно, что премьер-министр и министерство иностранных дел не были вполне уверены, что первоначальное требование русских следовало отклонять. Как явствует из его мемуаров, он верил в возможность того, что переговоры в Швейцарии могут выйти за рамки договоренности о встрече в Казерте, перейдя в «мирные переговоры и „копание“ в политических проблемах».

Но Сталин и его советники не знали об этих сомнениях британцев. В заговоре, о котором они подозревали, первое место отводилось британцам. Они помнили прошлые старания Черчилля остановить большевизм; сыграло свою роль и то, что Александер был британцем. А может быть, все дело было в том, что русские чувствовали личную неприязнь Рузвельта к Черчиллю. В такой ситуации Москва могла неправильно истолковать его молчание.

Рузвельт был возмущен обвинением Сталина в том, что американские и британские друзья обманывают его. Он был раздражен уверениями Сталина, что его плохо информируют собственные помощники. По его распоряжению генерал Маршалл и адмирал Лихи подготовили твердый, но сдержанный ответ на экспансивное обвинение Сталина. Оно было доставлено 5 апреля. Президент писал, что его потрясли заявления Сталина. Он с полным на то основанием отрицал их достоверность и надежность. Он снова повторил, что Эйзенхауэр, согласно полученным указаниям, будет требовать безоговорочной капитуляции для вражеских войск на его фронте, а ускорение продвижения союзных войск на западе вызвано только военными обстоятельствами, а не секретными переговорами. В заключение президент сказал: «…было бы величайшей трагедией, если бы в тот момент, когда победа у нас в руках, такое недоверие поставит под удар все дело после колоссальных жертв – людских и материальных. Откровенно говоря, я не могу не чувствовать крайнего негодования в отношении ваших информаторов, кто бы они ни были, в связи с таким гнусным, неправильным описанием моих действий или действий моих доверенных подчиненных».

Черчилль, извещенный Рузвельтом об этой переписке, тотчас же ответил, что британское правительство полностью согласно с этим решительным посланием. «В целом, – заметил он, – я склонен считать это не более чем естественным выражением досады или ревности. Поэтому я считаю чрезвычайно важным, чтобы две наших страны оказали твердое и решительное сопротивление с целью разрядить обстановку и дать им понять, что есть грань, которую не позволено переходить».

Премьер-министр направил и Сталину аналогичное послание.

Но Сталин не верил ничему. В ответах, адресованных отдельно президенту и премьер-министру, он продолжал отстаивать свою точку зрения. Он отрицал все сомнения в честности и надежности обоих, но заявлял, что главный вопрос заключается в том, как союзники поладят между собой. Если кто-то из них потребует своего участия в какой-либо дискуссии по капитуляции, очень важно, чтобы такой шанс был ему предоставлен. Американцы и британцы ошибались, отказывая русским в участии в переговорах в Швейцарии. «Я все же думаю, – писал он, – что точка зрения русских единственно верная, так как она предотвращает возможность взаимных подозрений и мешает врагу сеять между нами недоверие». Он сознался, что ему было трудно победить собственное недоверие. «Тяжело признавать, что отсутствие сопротивления немцев на Западном фронте является лишь результатом их слабости». После небольшого описания действий немцев на Восточном фронте Сталин заключал: «Согласитесь, что подобное поведение немцев более чем любопытно и непонятно».

Немцы твердо удерживали позиции на фронте, проходящем от Балтики до северных регионов Чехословакии. Они также ожесточенно сражались в Венгрии и, удерживая Братиславское ущелье, перекрывали ближайший путь на Вену.

Интересно, что Черчилль тоже был озадачен немецкими стратегическими действиями, считая это предвестием того, что Гитлер. может быть, планирует отступить в Южную Германию и попытается продолжить там борьбу. В меморандуме от 17 марта с просьбой к генералу Исмею дать на это пояснения начальников штабов он писал: «Странное сопротивление оказывал он [Гитлер] в Будапеште, а теперь оказывает на озере Балатон, а удержание армии Кессельринга в Италии пока подтверждает подобные намерения». Затем он, однако, добавил: «Но конечно, он [Гитлер] настолько упрям, что его действия, возможно, не имеют никакого смысла».

Что касается надежности своих информаторов, Сталин ручался за них, как в высшей степени честных и скромных людей, надежность которых проверена на практике. Судите сами, писал он, в феврале прошлого года генерал Маршалл передал в советский штаб информацию о планах немцев на Восточном фронте, которая вызвала сомнение этих агентов. Сведения Маршалла оказались ложными, а информация наших агентов – верной. Только благодаря этому Красной армии удалось избежать катастрофы.

Заметим вскользь, что, кто бы ни были информаторами Сталина. теперь они вводили его в заблуждение. Курс, которого придерживались американцы и британцы, строго соответствовал их заверениям. Вольф, получив послания союзников, переданные Парилли 3 апреля, провел еще несколько встреч с Витингоффом. Отчет о них 9 апреля привез Парилли вместе с посланием от Вольфа, снова подтверждающим, что он считает дальнейшее сопротивление немцев бессмысленным и готов отвечать за последствия ситуации. Однако. по-видимому, говоря также и от имени Витингоффа, он искал гарантий сохранения результатов капитуляции и возможности переброски немецких войск на восток. Гарантии, собственно, включали отступление (Abzug) с воинскими почестями после прекращения военных действий и сохранение ограниченного контингента группы армии, как будущего инструмента порядка внутри Германии.

Парилли также заявил, что немецкие командующие в Италии. якобы для того, чтобы ускорить капитуляцию, совместно выразили настойчивое требование заранее просмотреть набросок текста капитуляции, который им предстоит подписать.

Ответ, полученный на эти подозрительные предложения, был прямо противоположным тому, о чем говорил Сталин. Меморандумы Парилли и его отчет о переговорах были тотчас же направлены в Казерту. Александер полностью согласился с мнением представителей Бюро стратегических служб, что требование предоставить текст капитуляции выглядит коварным и похоже на попытку втянуть союзников в нечто похожее на переговоры. Поэтому Штаб союзных сил дал указание представителям Бюро стратегических служб уведомить Вольфа, что копия текста капитуляции будет передана немецким парламентариям только по прибытии их в Штаб союзных сил и по предъявлении ими документов, удостоверяющих их полномочия. Это послание Вольфу было передано Парилли 10 апреля. Во всех хитросплетениях этих прерванных в будущем контактов не было и намека на отступления ни от этого принципа, ни от процедуры.

Вот и вся правда о переговорах с немцами о капитуляции, так возбудивших Сталина. Черчилль был готов дать Сталину помучиться от своих подозрений. Что касается последнего послания, только что полученного от Сталина, которое было мягче, он заметил Рузвельту: «У меня такое чувство, что это лучшее, что мы от них получим, и, безусловно, это чуть ли не извинения». Но Рузвельт дал Сталину последний, короткий ответ, свой самый последний ответ этому главе государства:

Гарриман, прежде чем передавать это послание Сталину, спросил президента, не хочет ли он опустить слово «незначительные». По его мнению, оно может быть неправильно понято в Москве, и он считает, что недоразумение было «крупным». Рузвельт ответил, что опускать ничего не нужно, поскольку он хочет считать случившееся недоразумением.

Одновременно он написал Черчиллю: