Чтение онлайн

— В Ла-Пасе нас задержит выяснение возможностей рынка сбыта и переговоры с представителями фирм. Хоть немножко времени придется уделить окрестностям Куско. Да и «татра» потребует более тщательного осмотра перед дорогой в Перу.

— В таком случае повернем на восток, заедем в Кочабамбу и примемся за работу. Это единственное приемлемое место на всем пути до Лимы. И расположено оно в двух тысячах шестистах метрах над уровнем моря.

На этот раз решение было принято в одно мгновение. Мы не имели права терять времени.

Бензин, масло, старт.

— Это двести пятьдесят километров непрерывного спуска, — сказали нам у бензоколонки.

Нет на свете более опасного врага, чем неоправдывающиеся надежды…

Горная пустыня окружила Оруро и с другой стороны. Куда ни глянь, всюду одна песчаная равнина, покрытая кое-где пятнами беловатой и розовой селитры. То тут, то там вздымается с равнины вихрящийся столб, ввинчивается в небо, разбухает посредине и не успевает рассыпаться, как из пустыни уже поднимается новый. Он кружится, вьется, насосом воздушного вихря всасывает песок, огромными пригоршнями швыряет его в облака и растет до небес. Это безвредный смерч, или, как его называют здесь, молино — мельница.

Из небольшой ложбины вынырнули растрескавшиеся стены селения. Недавнее землетрясение прервало нить жизни. Из открытых калиток здесь никогда уже не выбежит собака, никогда не задымят трубы, торчащие над развалинами глиняных стен. Селение без единой живой души.

Через полтора часа мы оставили за собой треть расстояния между Оруро и Кочабамбой. «Дорога все время будет идти на спуск», — убеждали нас у бензоколонки. Но высотомеру до этого вроде бы и дела нет. Стрелка его незаметно подкрадывается к цифре «3 800». Дорога вьется вдоль склонов гор, петляет между валунами и как бы мечется в поисках ущелья, через которое можно было бы пробиться на восточные скаты Кордильер. Сейчас, сейчас оно непременно появится!

Внезапно дорогу сдавили каменные стены. С 60 километров в час мы переходим на 15, но и этого мало. Вместо долгожданного спуска впереди лишь крутой подъем, уходящий куда-то к небу; поворот за поворотом; вторая, первая скорости; высотомер, переваливший за 4 тысячи метров, и — новый подъем.

Нет, возвращаться мы уже не станем. Да и все равно некуда…

Кульминация: 4 250 метров над уровнем моря. Мотор чадит перегоревшим маслом.

Глубоко внизу на неестественный, как театральные декорации, массив гор ложатся длинные предвечерние тени. Фантастические волны гор — хребет за хребтом — отделены друг от друга соцветием синей, зеленой и серой красок; далеко на севере, у горизонта, все это превращается в белизну снежных замков, смягченную багрянцем угасающего дня.

Мороз пробегает у нас по коже при мысли о том, что дорога резко пойдет на спуск: ведь за поворотами на пути то и дело попадаются обвалившиеся глыбы. Первая скорость, нога на педали тормоза и — вперед. Создается впечатление, что спуск закончится в самой Кочабамбе, однако вновь последовавший крутой подъем опять гасит искорку надежды. Снова вниз и вверх, снова пляска цифр. Через час мы по-прежнему были на высоте 4 300 метров, а дорога вела нас еще выше.

4 400, 4 460 метров над уровнем моря. И, наконец, самая высокая точка, какой когда-либо достигала чехословацкая автомашина [15] .

Прямо над головой у нас летят низкие облака. Ледяной ветер сотрясает машину и сбивает ртуть термометра ниже нуля. В обрывах лежит смерзшийся снег. Куда ни глянешь, везде громоздятся массивы гор, прорезанные бездонными глубинами пропастей и ущелий. Снова страшное одиночество гор, усиленное приближением ночи. До Кочабамбы остается еще 140 километров — бесконечные валы гор, о которых боливийская карта упорно молчит. К этому прибавляется почти 2 тысячи метров разницы в высоте.

Багряная полоска света над западным горизонтом поблекла и угасла.

Устрашающие громады гор быстро исчезали во мраке ночи. Сначала скрылось из виду дно пропастей. Потом растворились во тьме и уходящие в поднебесье склоны, и ночь, наконец, покрыла самые неприступные башни Анд.

Мы остались одни среди ночи, в неведомых нам горах.

Неизвестно, куда ведет тебя дорога и какой она будет за ближайшим поворотом; не видно пропастей, от незащищенных краев которых машина проскакивает в каком-нибудь полуметре. Чувствуешь себя слепцом, прощупывающим белой палкой каждый свой новый шаг. Лишь яркие снопы фар прорезают ночной мрак, выхватывая из него ленточку драматического фильма.

Это всего лишь фильм, фантастическая кинолента, которая разматывается по километрам, движимым секундами ночи. Сцена за сценой, как бредовый сон, как видения взбудораженного воображения. Только глаза нестерпимо горят и веки налиты свинцом. Эта неспокойная панорама усыпляет; картина на ветровом стекле раскачивается из стороны в сторону, пляшет перед глазами на ухабах. Что это? Фильм? Действительность? Сон раскидывает свои сети и затягивает тебя в глубины забытья. Он охватывает тело щупальцами осьминога, и тщетно противиться ему.

Картина раскачивается, раскачивается…

Три метра дороги, поворот; за ним — уже, пожалуй, в пятидесятый раз — где-то глубоко в долине то с одной, то с другой стороны мелькает пламя костра, как роковое знамение, как блуждающий огонек.

Поворот — то ли тысячный, то ли двухтысячный; над ним стена красного камня, занявшая почти весь кадр, — интересная композиция; на мгновение обнажается и скалистый обрыв под поворотом, как бы висящим в густой тьме. Обочина дороги скруглена, смыта водой; обвалившаяся каменная глыба сужает дорогу на повороте до двух и меньше метров: этого недостаточно для машины. Разве что срезать угол над пропастью… Ужасно смонтированный фильм. Ускоренная съемка… картина проваливается в бездонную тьму; чувствуешь, как колеса прижимает к покатой обочине одной лишь центробежной силой.

Схваченные тормозами колеса заскрипели в щебне дороги.

— В чем дело? Что случилось?

— Ничего, ничего. Все уже в порядке… Ты заснул?

— Нет. Только чуть-чуть прикрыл глаза. Тебя сменить? — Сейчас не нужно. Немного погодя.

— Почему ты так тормозил?

— Там, на дороге, была скала. На повороте. Остановиться уже было нельзя. А я… я немножко побыл дома…

— Странно все-таки, а? Боливия, Кордильеры, ночь, вот эта вот дорога… А дома уж, верно, закончили жатву и начинают копать картофель. Скоро отец станет собирать сливы в садике…

И снова мы как на ледяных горах: вверх — вниз, вверх…

— Мотор не тянет, еле-еле берет на второй скорости. Остановка; отдых глазам, нервам и мотору. Две свечи оказались забитыми нагаром и маслом.

— Вот оно что, посмотри! Как же ему тянуть, если он задыхается!

Обе решетки воздушных фильтров были залеплены слоем пыли, глины и песка с нагорья. Оставалось лишь несколько свободных отверстий, через которые в карбюратор просачивался слабый поток воздуха. Обиваем барабан с фильтрами торцовым гаечным ключом. После этого мотор вздохнул полной грудью.