Чтение онлайн

– Гляди там. – Маланья сняла с гребня волосы, длинные, тонкие, но прочные, что медная проволока, вот только цвету не темно-красного, бронзой отливающего, а самые что ни на есть золотые. – В воду не лезь. Слышишь, Нисья?

Сонная Анисья, взятая из деревни в подружки молодой барыне, кивнула и, потянувшись, сползла с лавки.

– Я тебе! – пригрозила Маланья гребнем. – Будешь лениться – отцу расскажу! Выпорет.

Нисья только зевнула. Ну девка бедовая, кто ее такую, ленную да дебелую, к работе негодную, в жены-то возьмет? И ладно бы Иван, сан принявши, к нему и приход получил, но нет же, походил по свету, поскитался, а вернулся в края родные, как и был, босяком. Борода седая, глаза огнем горят, только и может, что орать да огнем в пекле пугать... О дочке б лучше позаботился, сказал бы спасибо хозяину, что не бросил сироту, как Нюрка померла, в дом взял, к Лизавете приставил, а та и рада. Вестимо, скучно-то одной было, ну да и с Нисьей не весело.

Подперши рукой щеку, Маланья глядела в окно и думала. Мысли ее были просты, светлы и касались все больше забот хозяйских да нехитрых планов... Ветер, кинув в окно жменю белых лепестков, донес со двора преисполненный гнева голос Ивана:

– Ибо настанут времена тяжкие! Люди будут самолюбивы! Сребролюбивы!

И к кому он это привязался, неугомонный. Давно бы пора Мэчгану погнать его, чай, осталась в Погарье хата после жены, но хозяин, хоть и нехристь, жалостливый, пригрел безумца, поставил сторожем... А чего сторожить? Нечего.

– И пусть же Господь даст им истины прозреть, дабы они освободились от сети дьявола, который уловил их в свою волю! [1] Скоро! Скоро настанет света конец!

Маланья, тяжко вздохнув, прикрыла ставенки и принялась убираться в комнате. Конец света... и Устья-Блаженница все кликушничала, и ждали, а он не наступил.

Ну и ладно, у нее и без того делов хватает.

Позже она будет вспоминать и этот день, и собственные мысли, и верные приметы, предрекавшие беду, которые она видела, совершенно точно видела, но вот отчего-то во внимание не приняла.

Проклятый дом! Проклятые люди! Ослепшие, оглохшие, погрязшие во лжи и грехе, отринувшие слово Божие... смеются! Над ним, посланцем Иисусовым, смеются. Над тем, в чьих руках спасение!

– Покайтесь! – кричал Иван, и вороны, загнездившиеся в тополях, отзывались многоголосым карканьем. – Покайтесь и спасены будете!

Седая баба перекрестилась, но не глянула на Ивана, так и протопала, прогибаясь под тяжестью коромысла. Скрипели ведра, плескала вода, рассыпаясь по песку темными каплями. Скребла за ухом тощая псица с розовым брюхом и отвислыми сосцами, рядом в грязи ползали щенята.

Черные! Все, как один, черные!

Это ли не знак? Это ли не упреждение?! Но слепы слепые, глухи глухие, не для них Царство Божие! Но одного, одного человека Иван обязан спасти. Больно будет, страшно будет, тяжко будет, но сказал Господь: «Аз есмъ спасение».

– Я есть! Я! – шептал Иван, глядя одним глазом на псицу, другим – на бабу с ведрами и коромыслом. Голова болела, тело зудело и чесалось, струпьями покрываясь, но страдания эти телесные делали душу чище, выше, достойнее.

Он сумел пройти через многое и ее, кровинку свою, солнышко ясное, отраду сердечную, вызволит из-под опеки диавольской.

Но позже, позже, сначала нужно с нечистым управиться, с тем, кто собственную душу нечистому продал, а теперь и иные, невинные отдает. Силен враг, но да с Иваном сам Господь!

Он сумеет, он пробудит в людях совесть и страх. Он покажет им, что через боль и кровь приходит свет. Он...

Он захихикал и, поскребши зудящий зад, пригнулся, поковылял следом за двумя девочками, одну из которых любил всем сердцем, другую же жалел, как пастырю надлежно жалеть овцу, от стада отбившуюся.

– ...А ты последовал мне в учении, житии, расположении, в гонениях, страданиях, постигших меня... – бормотал он, а в псицу, увязавшуюся было следом, камнем кинул. Дьявольское животное! Нечистое!

День Антона Антоновича Шукшина начался рано и беспокойно, что, впрочем, в нынешней ситуации было делом ожидаемым. В ином каком случае он бы, вероятно, и досадовал, и ворчал бы, сетуя на обстоятельства, но сегодня если что и вызывало злость, то лишь невозможность поторопить некоторые события.

К обеду, впрочем, кое-что да прояснилось. Результатом утренней деятельности, беготни по кабинетам и архивам стала тонкая папка с делом об исчезновении Майи Кузнецовой, список жителей деревни Погарье, карта района, распечатка телефонных звонков с некоего номера за вчерашний день и некоторое количество информации устной, относящейся к делу иному, но попавшему все ж в компетенцию Антон Антоныча.

Далее последовал звонок, короткий разговор и обещание быть немедленно, которое, впрочем, лишь пополнило корзину неисполненных обещаний, ибо явился Константин Львович лишь спустя сорок минут.

Он входил в кабинет бочком, втискивая телеса в узкую щель и при этом придерживая дверь, словно бы опасаясь, что она распахнется и кто-нибудь невидимый Шукшину заглянет в кабинет.

– Можно? – шепотом спросил Грузданов. – Вызывали?

Это прозвучало робко, с явною надеждой услышать, что нет, не вызывали и вообще ошибочка случилась, и у следствия в лице Антона Антоныча никаких-то претензий к гражданину Грузданову не имеется.

– Проходите. Садитесь.

Круглое лицо с синеватой щетиной, ввалившиеся, покрасневшие глаза, выпяченная губа, подрагивающая, словно Константин Львович вот-вот расплачется, и капелька слюны в уголке рта.

– Я слышал – с Литой беда... Бедная, бедная девочка. – Он долго трогал стул, касаясь то исцарапанной спинки, то грязноватого сиденья, то опираясь, то сдвигая, примеряясь. А сев, оказался вплотную прижат к столу Шукшина.

– Ну и откуда узнали?

– Я зайти решил. Сегодня. Литочка одна, мало ли... Она Женю любила, а после вчерашнего... Я волновался, понимаете? А она дверь не открывает. А соседка ее и выскажи, что Лита умерла. Как же так получилось?

Полные пальцы сошлись под узлом галстука.

– Разбираемся, – пообещал Антон Антоныч. Говоря по правде, он уже и так разобрался, во всяком случае, именно с этим, конкретным делом, каковое, впрочем, к основному касательство имело весьма и весьма отдаленное. – Так все же, кто, кроме вас, в квартире бывал?

– В какой?

– В той, где жила гражданка Мичагина.

Ох, и не вязалось с Аэлитой слово «гражданка», хотя ей-то все равно, но Шукшина вот царапало несоответствием. А Константин Львович дернулся, вытянулся и, вцепившись в галстук, солгал: