Чтение онлайн

Саим и его жена смотрели телепередачу. Когда программа закончилась и телевизор был выключен, в комнате воцарилась тишина; супруги вопросительно посмотрели на Галипа. Он объяснил, что взялся защищать студента, обвиняемого в преступлении, которого он не совершал. К сожалению, в деле фигурирует труп: трое неопытных молодых людей совершили ограбление банка; один из них в метаниях между банком и угнанным ими такси сшиб старушку. Несчастная женщина упала, ударилась головой о мостовую и скончалась на месте. («Надо же!» – воскликнула жена Сайма. ) Во время этого происшествия был задержан скромный на вид молодой человек, у которого нашли пистолет. Он не назвал полиции имена своих товарищей, устоял под пытками; плохо то, что своим молчанием, как сказали Галипу, молодой человек взял на себя ответственность и за смерть старушки. А студент-археолог Мехмет Йылмаз, который сбил старушку и стал виновником ее смерти, через три недели после происшествия был убит наповал в тот момент, когда писал лозунг на стене фабрики в новом районе бедняков в Умрание. Теперь, казалось бы, юноша мог назвать имя виновного; однако полиция не верит, что погибший был действительно Мехметом Йылмазом, к тому же руководители организации, устроившей ограбление банка, настойчиво утверждают, что Мехмет Йылмаз жив и по-прежнему пишет статьи в журнале, который они издают. Галип, который взялся за это дело по просьбе богатого и добронамеренного отца юноши, находящегося в тюрьме, хочет: во-первых, просмотреть статьи Мехмета Йылмаза, чтобы доказать, что тот, кто пишет сегодня под этим именем, не является Мехметом Йылмазом; во-вторых, установить по псевдонимам, кто подписывает статьи именем погибшего Мехмета Йылмаза; в-третьих, поскольку эту странную ситуацию создала политическая фракция, которую какое-то время возглавлял бывший муж Рюйи, Галип хочет посмотреть, чем эта фракция занималась последние шесть месяцев; и, наконец, в-четвертых, ему хочется разгадать, кто пишет, прикрываясь именами умерших и пропавших без вести людей.

Саим был взволнован рассказом Галипа, и они немедленно приступили к работе. Первые два часа они пили чай, который подавала жена Сайма (Галип вспомнил, что ее зовут Рукие), бросали в рот кусочки кекса и просматривали имена и псевдонимы только авторов журналов. Потом расширили круг поиска до псевдонимов признавшихся на допросах и сотрудников журналов: скоро у них голова пошла кругом от этого увлекательного полулегального мира с его сообщениями о смертях, угрозами, признаниями, бомбами, опечатками, стихами и лозунгами, мира, который все еще существовал, но уже начал исчезать из людской памяти.

Саим считал, что большинство имен, с которыми они встречались в журналах, были вымышленными. Они пытались угадать, кто стоит за этими именами, понять, по какому принципу изобретались псевдонимы, расшифровать их; жена Сайма ушла, оставив мужчин в комнате с наваленными повсюду грудами бумаг, газет, журналов и листовок. Было далеко за полночь; в Стамбуле царило волшебное снежное безмолвие.

Имя Мехмеда Йылмаза встретилось им в журнале четырехлетней давности. Галип подумал, что это случайность, и хотел было уже уйти, но Саим удержал его, заверив, что в его журналах – он так и называл их все: «мои журналы» – ничего случайного быть не может. Следующие два часа они усердно просматривали журналы и открыли, что Мехмет Йылмаз сначала превратился в Ахмета Йылмаза, а в журнале, где на обложке был изображен колодец, вокруг которого стояли крестьяне и разгуливали куры, Ахмет Йылмаз преобразился в Метина Чакмаза. Саим без труда установил, что Метин Чакмаз и Ферит Чакмаз – одно и то же лицо; отказавшись от сочинения теоретических статей, этот человек стал писать песни, но и в этом жанре работал недолго. Саим на цыпочках пошел в спальню, принес еще одну подборку журналов и в номере, вышедшем три года и два месяца назад, уверенно нашел своего героя, будто сам поместил туда его статью: теперь это был уже не Ферит Чакмаз, а Али Харйкаульке, и он писал, что, поскольку в прекрасном будущем отпадет надобность в королях и королевах, то изменятся правила шахматной игры, что детей по имени Али хорошо кормят, поэтому они вырастут рослыми и крепкими, что в конце концов будут разгаданы все тайны, и счастливые люди будут беспечно сидеть по-турецки, и на лицах у них можно будет прочитать их имена. Открыв другой номер журнала, они поняли, что Али Харйкаульке не автор, а переводчик этой статьи. Автором же статьи оказался албанский профессор. Галипа поразило, что рядом с биографией профессора он встретил имя бывшего мужа Рюйи, который никогда не скрывался за псевдонимами.

Галип молчал, удивленный, а Саим гордо сказал: «Нет ничего более удивительного, чем жизнь! Кроме слова».

Он снова на цыпочках пошел в спальню и принес две больших коробки, доверху набитых журналами: «Это журналы фракции, имеющей связи с Албанией. Я открою тебе странную тайну, на разгадывание которой у меня ушли годы, поскольку вижу: то, что ты ищешь, каким-то образом связано с ней».

Саим разложил журналы, заварил чай и начал рассказ:

– Шесть лет назад, как-то в субботу после обеда, я листал последний номер одного из журналов, придерживающихся курса Албанской партии труда и ее вождя Энвера Ходжи (тогда выходило три таких журнала, и они вели между собой острую борьбу); итак, я просматривал журнал «Халкын змеи» («Труд народа».)– вдруг попадется что-нибудь интересное. Мое внимание привлекла статья и фотография к ней: в статье говорилось о торжествах по случаю вступления в организацию новых членов. Меня не удивило, что в нашей стране, где запрещена какая бы то ни было коммунистическая деятельность, открыто сообщалось о вступлении новых членов в марксистскую организацию, о церемонии с чтением стихов и игрой на сазе; пренебрегая опасностью, журналам всех мелких левых организаций ради выживания приходилось сообщать о своем росте и в каждом номере печатать подобные статьи. На черно-белой фотографии были видны плакаты с портретами Энвера Ходжи и Мао; собравшиеся читали стихи и курили сигареты с такой страстью, будто выполняли священный обряд; бросалось в. глаза, что в зале двенадцать колонн. Это было странно. Но еще более странным было то, что вымышленные имена вступающих в организацию были сплошь имена алевитов (Алевиты, они же шииты, – последователи Али, зятя пророка Мухаммеда), такие, как Хасан, Хюсейн, Али, то есть, как я открыл впоследствии, имена, дающиеся в честь основателей ордена Бекташи (Религиозный мистический орден, основанный в Турции в XV в. Хаджи Бекташи. Запрещен в 1926 г.Имел центр в Албании). Если бы я не знал, насколько сильно было когда-то в Албании влияние ордена Бекташи, я бы даже не заметил здесь ничего загадочного; я стал изучать литературу о Бекташи, о янычарской армии, о хуруфитах (Хуруфиты – члены шиитской общины, основанной в XIV в., верящие в мистическое значение букв.Члены ордена Бекташи), коммунизме в Албании и разгадал историческую загадку.

Ближе к утру Саим стал излагать семисотлетнюю историю ордена Бекташи, начиная с его основателя Хаджи Бекташи Вели. Он говорил об алевитских, мистических и шаманистских истоках ордена, о его участии в основании и возвышении Османского государства, о революционных и бунтарских традициях янычарской армии, основу которой составляли бекташи. Если подумать о том, что каждый янычарский воин был членом ордена Бекташи, то станет ясно, какое влияние оказал на историю Стамбула орден, секреты которого всегда строго охранялись. В 1826 году после расстрела по приказу султана Махмуда II взбунтовавшихся армейских казарм, которые противились новой военной методике Запада, были закрыты дервишские обители – очаг духовного единства янычар, а отцов ордена выслали из города.

Через двадцать лет после первого ухода в подполье бекташи вернулись в Стамбул, но на сей раз как орден Накшибенди. В течение восьмидесяти лет, вплоть до того момента, когда Ататюрк после провозглашения Республики запретил деятельность всех орденов, бекташи представляли себя внешнему миру как накшибенди, но между собой они жили как бекташи, еще глубже спрятавшие свои тайны.

Перед Галипом лежала книга о путешествии в Англию; гравюра на раскрытой странице, изображавшая религиозный обряд бекташи, была в значительной мере плодом творческой фантазии художника, но Галип насчитал двенадцать нарисованных на ней колонн.

– Третий приход бекташи, – продолжал Саим, – состоялся через пятьдесят лет после провозглашения Республики, и на этот раз не в виде ордена Накшибенди, а в виде марксизма-ленинизма. – Помолчав, он взволнованно стал показывать журналы, брошюры, книги, собранные вырезки, фотографии и гравюры, свидетельствующие о том, насколько совпадало происходившее в ордене и в политической организации: обряд приема новых членов, физические испытания, которым подвергались молодые кандидаты перед приемом, преклонение перед павшими за идею, сами способы выражения этого преклонения, священный смысл, придаваемый слову «путь», значение единства и единения духа – не важно, какими словами оно выражается, – радения, узнавание друг друга единомышленниками по усам, бородам, даже по взглядам, сазы, звучащие во время обрядов, ритм и рифмы читаемых стихов и т. д. и т. п. – Даже если все это случайные совпадения, – сказал Саим, – и просто жестокая шутка, которую сыграл со мной Всевышний при помощи статей, главное – и надо быть совершенно слепым, чтобы не заметить этого, – налицо: в журналах политической организации с очевидностью, не оставляющей никакого сомнения, неизменно повторяется игра слов и букв, которую бекташи заимствовали у хуруфитов. – И в глубокой тишине, когда слышны были свистки сторожей из далеких кварталов, Саим стал медленно, как молитву, читать фразы, в которых он открыл игру слов, указывая на скрытый смысл прочитанного.

Спустя довольно долгое время, когда Галип погрузился в какое-то полусонное состояние и вспоминал о счастливых днях с Рюйей, Саим перешел, как он выразился, к «сути и самой поразительной стороне темы». Нет, вступающие в политическую организацию молодые люди не знали, что это организация бекташи; нет, подавляющее большинство членов организации – может быть, за исключением трех-пяти человек – не имели понятия о том, что между средним звеном партийного руководству и некоторыми шейхами Бекташи в Албании существует тайное соглашение; нет, этим увлеченным самоотверженным. молодым людям, которым, вступив в организацию, приходилось в корне менять привычки, да и сам образ жизни, даже в голову не могло прийти, что снятые на фотографиях торжества, демонстрации, обряды, общие обеды некоторые отцы ордена Бекташи, находящиеся в Албании, считали продолжением деятельности ордена.

– Я наивно думал, – рассказывал Саим, – что это чудовищная тайная ловушка, что молодые люди были обмануты самым мерзким способом, я был так взволнован, что впервые за пятнадцать лет работы над архивом решил опубликовать большую статью о своем открытии, но довольно скоро отказался от этого намерения. – Он прислушался к тому, как по Босфору проходит танкер, стоном своего чрева вызывающий дрожь стекол в окнах домов, и прибавил: – К тому времени я уже понял, что, даже если и докажешь, что твоя жизнь – всего лишь сон другого, это ничего не изменит.

А потом рассказал историю народа Зерибан, который поселился высоко в горах Восточной Анатолии, куда не доходили караваны и даже птицы долетали с трудом; двести лет народ готовился совершить путешествие на гору Каф; и что изменится от того, что идея восхождения была почерпнута из книги снов, изданной триста лет назад, или станет известно, что у шейхов был тайный договор с османами – они передавали его по секрету из поколения в поколение, – согласно которому было дано обещание не предпринимать попыток восхождения на гору Каф? Что толку объяснять солдатам, заполнившим в воскресный вечер кинотеатр маленького анатолийского городка, что интриган-священнослужитель на экране, пытающийся по сценарию исторического фильма напоить отравленным вином отважных турецких воинов, в жизни всего лишь скромный актер и честный мусульманин? Что это даст, кроме того, что люди лишатся радости проявить праведный гнев? Под утро, когда Галип дремал, сидя на диване, Саим сказал, что некоторые партийные руководители Албании встретились с шейхами Бекташи в просторном отеле начала века; глядя со слезами на глазах на выставленные перед ними фотографии молодых турок, шейхи скорее всего не подозревали, что на них запечатлены приобщенные не к тайнам ордена, а к высоким идеям марксизма-ленинизма.

Пока Рукие собирала журналы, освобождая на столе место для завтрака, Саим просматривал свежие газеты, просунутые под дверь.

– Знание того, что статьи не есть сама жизнь, а просто-напросто статьи и в каждой присутствует некоторая доля фантазии, тоже ничего не изменит, – заключил он.

Тридцать два года назад он описал, какими будут его похороны, двадцать лет назад он боялся, что они будут такими, как он описал. Были они именно такими. Участников церемонии, включая лежащего в гробу умершего писателя, было девять: двое из маленького частного дома для престарелых, служитель и сосед по комнате, пенсионер-журналист, которому когда-то в самое блестящее время своей карьеры он в чем-то помог, два растерянных родственника, которые не имели ни малейшего понятия о жизни и творчестве покойного, странная женщина в шляпке с вуалью и брошью, напоминающей те, что прикреплялись к головным уборам султанов, имам эфенди (Имам – духовное лицо, главный служитель мечети, глава религиозной общины) и я. Когда гроб опускали в могилу, разыгралась снежная метель, поэтому имам скороговоркой прочитал подобающие молитвы, а мы наскоро побросали землю. После этого все разошлись.