Чтение онлайн

Так нет же, пошла домой, таща за собой огромные пакеты с продуктами, будто в доме прислуги не было или машины, способной эти покупки доставить из магазина домой.

Очень одинокой, очень ранимой и уязвимой она была — Владимира Черешнева. И этим она очень сильно напоминала его покойную жену и этим влекла к себе, невзирая ни на что.

Так отпустили ее или нет? Почему ему об этом ничего не сообщили?! Это какой-то милицейский секрет или показное нежелание отвечать на вопросы тому, кто на них отвечать сам обязан?

Удальцов минуту тюкал себя мобильником по виску, все раздумывая: звонить или заявиться к ней без звонка, если она дома? Потом отошел подальше от расшумевшейся детворы и набрал номер домашнего телефона Черешневых.

Долго никто не подходил. А потом она ответила. Несколько раз попыталась услышать что-то в ответ, без конца повторяя:

— Алло, я вас не слышу! Говорите!

Повесила трубку, а он тут же помчался на стоянку такси.

Плевать ему, что не брит. Плевать, что пропахла потом и грязна его измятая одежда и сальное пятно от беляша украшает его пиджак возле кармана и штанину выше коленки, плевать! Он должен ее увидеть и спросить должен.

Что она сказала о нем следователю, что?!

— Ничего!..

Влада встретила его в саду. Ковыряла засохшую землю в розовых кустах, потому так долго и шла к телефону, уложив трубку под навесом на мягком диванчике.

Когда он позвонил в звонок на воротах, она выпрямилась и с изумлением смотрела, как он, не дождавшись, пока ему откроют, вошел сам.

Первым порывом было побежать навстречу, броситься ему на шею и рассказать все-все-все. Пожаловаться, попросить прощения, быть может. Или оставить его у себя — в этом неуютном доме, в котором слишком много места для нее одной. А еще лучше убежать вместе с ним куда-нибудь. В тот дивный его родительский дом хотя бы, где на подоконнике дремлет толстый старый кот, а в палисаднике, надрываясь, буйно цветут пионы и ирисы.

Но порыв этот быстро угас.

Руки были грязными, в земле. Шорты в пыли. Волосы непричесаны с самого утра и неряшливым клубком покоились под косынкой. Как-то нехорошо и некрасиво. Да и Удальцов при близком рассмотрении смотрел на нее, кажется, очень враждебно.

Его первый вопрос стал тому подтверждением.

— Что ты сказала следователю обо мне? — проговорил он, останавливаясь в паре метров от нее, когда подошел. Спросил, забыв поздороваться и назвать ее по имени, а это уже никуда не годилось. — Я имею право знать об этом. Что ты ему сказала?

— Ничего!

— Что ничего?!

Он стал раздражаться, вспомнив, как некстати убого выглядит. Нечего вставать в позу и корчить из себя дознавателя, стоя перед ней в мятых портках и грязной рубашке. Можно ведь и по-человечески поговорить, даже комплексуя так отчаянно.

— Я ничего не сказала ему, Евгений. Совсем ничего о вас… О тебе… Он о тебе ничего и не спрашивал. Задавал вопросы, кто бы это мог быть, а я о тебе ничего не сказала, хотя и… — Она внезапно замолчала, будто споткнулась обо что-то, и отвернулась.

— Хотя и что?

Удальцов рассматривал ее со спины и зубами едва не скрипел, с трудом сдерживаясь, чтобы не подойти ближе, не схватить ее за плечи и не начать тискать ее прямо здесь, в саду, под изумленно-осуждающее подглядывание соседей.

— Это… Это ты, Женя?!

— Что я? — Он не понял, пялясь, как дурак последний, на ее спину и голые пыльные ноги.

— Это ты сделал? Ты их… убил?

Последнее слово она выдохнула с благоговейным ужасом и тут же принялась озираться по сторонам, будто кто-то их мог подслушать.

— Тот же вопрос я хотел задать тебе, — признался он с усмешкой, мгновенно поняв, через что ей пришлось пройти, отвечая на вопросы Калинкина.

Она же покрывала убийцу, елки-палки! Она предполагала, что знает, кто убил, и молчала. Из жалости или…

— Почему ты не выдала меня, Влада? Почему?

Ему было очень важно услышать ее ответ. Очень. Правдивый ответ, без фальши и учтивости, за которой обычно прячут истину. Такой ответ, который можно услышать, повиснув над пропастью или зная, что жизни тебе отпущено час, не больше. И когда не боишься, что о тебе подумают, если ты скажешь правду.

— Только честно, Влада! Безо всякой, извини, хрени вежливой. Скажи как есть, а! Почему ты не выдала, раз думала, что это я?!

Он подошел теперь совсем близко к ней и с шумом вдыхал, как зверь, запах ее духов и разогретой солнцем кожи. Видел, что под косынкой у нее какой-то нелепый пук из волос, и до зуда в ладонях мечтал выпустить их на волю. Сорвать с нее косынку, заколку, топорщившуюся ровным прямоугольником под ней, распустить ее волосы и зарыться в них лицом. Но только чтобы она сказала правду! Это таким важным казалось после всего, что случилось. После всего, что пришлось ему пережить в гнусной грязной камере.

— Потому что ты все… — Она повернулась и тут же отступила на шаг, глянув на соседние окна с опаской. — Потому что ты все, Жень, что у меня есть. Вот… Когда в замочную скважину мне шепнули… я перепугалась ужасно, забилась под одеяло и спать почти не могла…

— Ты подумала, что это я шепнул? А что именно?

Признайся он честно, чего ему сейчас хочется больше всего, сочли бы сумасшедшим на счет «раз».

Орать ему в полное горло хотелось, вот! Орать во все горло, в полную силу легких! Орать от счастья и прижимать ее к себе — эту напуганную, истерзанную жизнью и чьей-то сильной подлостью женщину.

— Ты… То есть я думала, что это ты… Тот человек шепнул, чтобы я спала, я поняла это как призыв, что, мол, все будет хорошо. — Она вдруг слабо охнула и прижала грязные руки к груди.

Сейчас прощения станет просить, догадался он и тут же качнул головой, сопроводив словами:

— Только попробуй! Ты тут совершенно ни при чем.

— А кто при чем?

— Кто-то! — Удальцов сунул руки в карманы и неожиданно наткнулся там на промасленную бумажку от беляша, которую сунул туда и забыл. Сморщился и попросил с раздражением тут же: — Слушай, давай отсюда удерем ко мне. Так и кажется, что из каждого окна бинокли торчат с подзорными трубами. Станут потом кости тебе перемывать, и так уже… А мне бы помыться не мешало и переодеться во все чистое. Вся эта тюремная грязь… Хочу смыть ее побыстрее.

— Ага, ладно. Я сейчас, только оденусь и руки вымою. — И помчалась к дому, мелькая голыми икрами и поигрывая попкой, от чего у него сердце тут же забухало, словно загнанное.

А может, не только от этого оно бухало — сердце его. Может, от счастья очумелого и бухало. От такого счастья, от которого задыхаются и слова вымолвить боятся, чтобы его не спугнуть.

Она его не выдала! Черт побери все на свете! Он прожил с Ленкой столько лет, делил с ней постель, стол и кров, как это принято говорить, а она запросто так пришла в милицию, наклепала на него с три короба, подставила буквально под расстрельную статью и ушла, довольная собой. Ушла, упиваясь возмездием. А Влада…