Черная мантия. Анатомия российского суда
Шрифт:
То, что произошло дальше, описать вкратце довольно трудно — бесконечная череда реплик судьи. Пантелеевой не важно было, что факты, оглашаемые Квачковым, цитировались им со строгими и точными ссылками на тома уголовного дела, судье было наплевать, что свидетели, на чьи слова ссылался подсудимый, во всеуслышанье говорили это перед присяжными, главное для нее было — не допустить, чтобы присяжные заседатели еще раз убедились, что имитация покушения ДОКАЗАНА в судебном следствии. Судье Пантелеевой важно было постоянными вклиниваниями в последнее слово Квачкова разрушать целостную, емкую, убедительную картину имитации на Митькинсклом шоссе 17 марта 2005 года. Судья Пантелеева черной кошкой металась между доводами Квачкова, заметая хвостом «Оставьте без внимания!», «Не должны учитывать при вынесении вердикта!» — все, что тот говорил. Когда хвост уставал, судья показывала когти — грозила Квачкову удалением из зала, на что тот отвечал изумленным вопросом: «Ваша честь, Вы желаете лишить меня последнего слова!?»
Всем было прекрасно известно, что лишить подсудимого последнего слова НЕЛЬЗЯ. Но ведь попугать-то можно! И судья пугала, прямо-таки застращивала, почему-то ссылаясь при этом на закон, запрещающий это делать. Последний писк судебной казуистики Пантелеевой: «Подсудимый Квачков, согласно закону, председательствующий предоставляет подсудимому последнее слово, но ведь может это право и отнять, если Вы не будете подчиняться закону!»
Пантелеева настолько часто и надолго перебивала подсудимого, что Квачков совершенно искренне вопрошал: «Ваша честь, это чье последнее слово — мое или Ваше? Может быть, Вы закончите свое, а я потом продолжу свое?» Но юридическая фантасмагория продолжалась, и судья упорно перемалывала, кромсала, резала последнее слово подсудимого Квачкова, тщательно перемешивая его со своими долгими пустыми никчемными монологами. Ее задачей было забалтывать проговоренное Квачковым, не давать его словам закрепляться в сознании присяжных. Иногда она выдыхалась, и ей на помощь тотчас приходил … прокурор Каверин. Подобного беспредела вряд ли помнят стены суда! Прокурор Каверин вальяжно и по-хозяйски, да что я слова помягче выбираю! — нагло, по-хамски вставал Каверин и начинал «поправлять» последнее слово подсудимого! То, что закон не позволяет даже судье, делал Каверин при полном одобрении судьи. Пантелеева выслушивала прокурора не просто с одобрением, видно было, что она еще и благодарна ему за помощь, и, передохнув немного во время пассажей Каверина, привычно подхватывала монологи прокурора просьбой к присяжным «оставить сказанное подсудимым Квачковым без внимания».
Рассказывая о том, в каком порядке следовали машины Чубайса и его охранников по Митькинскому шоссе, Квачков достал для наглядности склеенную из картонок схему движения кортежа и развернул ее перед присяжными. Судья сработала пронзительно и моментально, как хороший датчик пожарной опасности: «Уважаемые присяжные заседатели, смотрите в мою сторону! В мою сторону смотрите! Подсудимый Квачков, уберите схему! Вы не имеете права пользоваться материалами, не исследованными в суде!» Надо ли помечать, что Пантелеева говорила неправду: очередность прохождения машин по Митькинскому шоссе во время взрыва в суде изучена вдоль и поперек, Квачков лишь для наглядности вычертил это на схеме, представив точное расстояние между машинами и длину самих машин. Картина не оставляла даже песчинки от утверждения прокуратуры, что машины были слишком далеки от места взрыва и потому, дескать, не пострадали. Но важнее того была демонстрация нечистоплотности следствия, не пожелавшего разыскать и расспросить ни водителя, ни пассажиров переполненной «маршрутки», на глазах которых, прямо у них перед носом разворачивалась вся картина «покушения»!
Квачков возразил: «Ваша честь, это новые обстоятельства, не известные суду. Я имею право их представить, а Вы, если найдете их важными, можете возобновить судебное следствие, согласно статье 294-й УПК».
Что в ответ заверещала судья, разобрать на диктофоне невозможно, настолько пронзителен и громок ее визг, зато хорошо слышно подсудимого Яшина: «Ваша честь, почему Вы препятствуете нашей защите? Вы все время скрывали от присяжных правду. Вы даже сейчас, в последнем слове, не даете нам говорить. Вы попираете даже наше право на последнее слово! Вы что творите заодно с прокурором и Чубайсом! Прекратите произвол!»
Миг тишины и вдруг тихое, отчетливое, но явно не яшинское «Позорище!»
Судья заголосила пуще прежнего, она взвыла как сирена: «Пристав! Заберите у Квачкова схему!» И взашей присяжных: «Присяжные заседатели, покиньте зал!»
Свирепо всматриваясь в зрителей, Пантелеева грозно вопросила: «Приставы, укажите, кто из присутствующих в зале допустил сейчас выкрик».
Приставы не успели сдвинуться с места, как с крайней скамьи степенно поднялся седовласый, рослый и прямой, несмотря на почтенный возраст, мужчина. Стать и спокойная уверенность его произвели впечатление на Пантелееву, та спросила, умерив пыл: «Это Вы кричали «позор»?.
«Не позор — позорище! — жестко поправил ее старик, устав сдерживать возмущение. — Я говорю, что это позорище! Даже в фашистском суде Димитрову давали слово, последнее слово, и не прерывали его так! А здесь Вы что творите?! То, что фашисты себе не позволяли! Это же страшнее фашистского суда!»
Судья Пантелеева, ничуть не смутившись: «Назовите Вашу фамилию?»
«Генерал-лейтенант Фомин Алексей Григорьевич».
Судья все мимо ушей: «Фомин Алексей Григорьевич удаляется за нарушение порядка в судебном заседании!»
Генерал твердо и уверенно: «Не выйду!»
Судья истерично: «Приставы! Удалите его!»
Служивые мешкают, в их взглядах растерянность и … боль. Они явно не хотят оскорбить старика.
Громовым голосом Яшин взывает к судье: «Вы намеренно провоцируете скандал!»
Генеральский голос Фомина перекрывает даже яшинский бас: «Что здесь творится?! Это — суд?! Мы за что воевали?!»
Обстановка накаляется, как железный лом в кузнечной печи. Таким ломом можно и суд разворотить до фундамента. Пантелеева это поняла: «Объявляется перерыв на десять минут!»
После перерыва и, вероятно, консультаций с вышестоящими, судья вдруг переменилась, теперь она позволяет говорить Квачкову практически без купюр «прошу оставить без внимания сказанное Квачковым» и самоличной цензуры «подсудимый Квачков предупреждается об искажении материалов дела».
Зал слушает Квачкова в полной тишине: «К сожалению, не все факты имитации покушения удалось довести до вашего сведения. Но мы надеемся, что математически доказанная максимальная мощность заряда в 450 граммов тротила, заложенного в кювете, сокрытие факта приезда Чубайса в РАО «ЕЭС» на другой машине, срочное избавление от автомобиля БМВ, запрет руководителя ЧОП Швеца на применение оружия охране, совершенно неадекватные действия охранника Моргунова на месте происшествия, наличие на месте происшествия неустановленных лиц, которых Моргунов отвез потом на перекресток Минского шоссе, отпугивающий охрану огонь нападавших, — все эти факты помогут вам принять правильное решение при ответе на вопрос: «была ли у нападавших цель уничтожения Чубайса и его охраны?» Если такой цели не было, значит, и не было посягательства на жизнь государственного и общественного деятеля Чубайса.
Уважаемые присяжные заседатели, в течение многих месяцев судебного процесса вы видели, как была «беспристрастна» судья, насколько соблюдались принципы равенства и состязательности сторон, презумпция невиновности, право обвиняемых защищать себя лично в суде, свобода оценки доказательств. В существующей политической и судебной системе нас уже никто не защитит. В государстве, в котором мы оказались, на нашем месте без вины виноватых может оказаться любой человек. Я обращаюсь к вам с просьбой оценить представленные доказательства по своему внутреннему убеждению, основанному на законе и совести. Я обращаюсь к вам, судьям из народа, защитить нас сегодня, тогда обязательно настанет время, когда мы сможем защитить вас. С Богом!»
В зал приглашается удаленный за протест против произвола и беззакония судьи Роберт Яшин со своими последними словами: «17 марта 2005 года, еще до того, как было осмотрено место происшествия, был задержан полковник Квачков. Сразу появились две версии: патриотические настроения Квачкова и коммерческий самострел Чубайса. В этот самый момент заложниками ситуации оказались руководители следственной бригады и сам Чубайс, которому срочно надо было отвести от себя обвинение. Эти факторы исключили два главных обстоятельства: возможность объективного независимого расследования и возможность в дальнейшем объективного независимого суда. Следствием именно этих причин стали и фальсификация доказательств, и противоправные действия по отношению к свидетелю Карватко и так далее. Следствием этих причин стало и применение порочных методик в наших судебных процессах. Все это происходило и происходит на ваших глазах. Вы здесь столкнулись с изнанкой правоохранительной системы, готовой любого человека закатать в асфальт в угоду власть и деньги имущим. Исходя из главного принципа определения мотивов преступления, который гласит «Ищи того, кому это выгодно», мне ясно только одно: выгодно это многим, но ни мне, ни Квачкову, ни Найденову, ни Миронову это точно не выгодно. Как показало время, колоссальные дивиденды от этого получил сам Чубайс, премии получила охрана, думаю, и исполнители на полученные денежки греются где-нибудь на Канарах. Поведение Чубайса, Дорожкина, Крыченко, Хлебникова, Клочкова, Моргунова убедило меня только в одном: они вели себя так, будто старались больше скрыть, чем рассказать. В ходе судебного процесса, уважаемые присяжные заседатели, ваше внимание умышленно отвлекалось стороной обвинения на несущественные детали, чтобы скрыть от вас важные моменты. Я очень надеюсь, что вы сумели представить себе общую картину и уловить важные обстоятельства дела. Хочу сказать, что ни я, ни мои товарищи к данным событиям не имеем никакого отношения. Но мы вынуждены бороться против ложных обвинений, против бесчеловечного отношения к нам, против того, кто считает, что, получив должность, деньги и власть, он может ломать судьбы и распоряжаться жизнью других людей любыми угодными ему способами. А если учесть, что на нашем месте может оказаться любой человек, не прикрытый должностями и погонами, мы, в конечном счете, боремся за нашу и вашу свободу. Прошу вас вынести оправдательный вердикт. Честь имею!»
Роберт Яшин закончил краткую речь и сел, допущенный в зал суда после семи месяцев вынужденного изгнанничества.
Место за трибуной занял Александр Найденов: «Уважаемые присяжные заседатели! Так как предположения и домыслы государственного обвинителя не могут являться основанием для вынесения обвинительного вердикта, а иные доказательства обвинением представлены не были, прошу вас признать меня невиновным и непричастным к событиям 17 марта 2005 года. Благодарю за внимание!»
Последним из подсудимых к трибуне вышел Иван Миронов: «Уважаемые присяжные заседатели! Главное, что в этом процессе нам удалось доказать имитацию покушения на Чубайса, которая развязала руки Чубайсу, и теперь мы видим страшные последствия расчленения РАО «ЕЭС»…