Чтение онлайн

Ведению Соколова подлежал также когда-то наиболее привилегированный район деревянных коттеджей, так называемые "Сосны", где в первые годы строительства жили иностранные специалисты, а теперь - инженеры и техники комбината и наиболее старые и заслуженные стахановцы. И, наконец, ведению Соколова подлежала та часть "соцгорода", с его благоустроенными домами, которая лежала левее улицы Ленина, главной магистрали старого города.

В районе деятельности второго отделения милиции, возглавлявшегося Соколовым, находились Горно-металлургический институт, клубы - горняков, строителей, трудовых резервов, поликлиника, отделение связи, главный универсальный магазин, ювелирный магазин, магазин "ТЭЖЭ", несколько гастрономов, ресторан "Каратемир", Парк культуры и отдыха метизного завода, кинотеатр "Челюскин", мясокомбинат, завод фруктовых вод, два винных погреба, два самых крупных гаража - комбината и строительного треста - и, как везде, множество ларьков и киосков.

Через этот район проходили также пути электровозов на "Гору" и к фабрике.

Это был район контрастов.

В этом районе больше всего было тех проявлений старой жизни, с которыми главным образом и имеет дело милиция, - от самых, казалось бы, невинных до самых страшных.

Дементий Федорович, теперь уже майор, был такой же достопримечательностью Большегорска, как Шамсутдинов, как Гамалей, как Павлуша и его товарищи Муса и Коля, как доменный мастер Крутилин, как Васса и Соня, как Прасковьюшка, которую Дементий Федорович называл просто Парашей: он знал ее еще очень молодой и миловидной.

Каждое утро Дементий Федорович совершал прогулку из дома до места службы, ему полагалась машина, но это была единственная возможность пройтись пешком по воздуху. Все остальное время, - большей частью это были две трети или три четверти суток, а в случае чрезвычайных происшествий это могли быть круглые сутки или даже несколько суток, - он находился либо в отделении, либо в управлении городской милиции, либо на участках, на месте происшествий, куда уже не было времени идти пешком, а нужно было мчаться на машине.

Дементий Федорович совершал свою прогулку во все времена года и при любой погоде. Если лил проливной дождь, майор шел в плаще с капюшоном, если буран, на майоре был полушубок с поднятым воротником, бурки, подбитые кожей, и шапка-кубанка с кокардой. Он шел ровным военным шагом через весь проспект Строителей, через дамбу и через весь Ленинский район на той стороне реки.

Он любил эту утреннюю прогулку еще и потому, что это были часы, когда люди шли на работу, и у него всегда были интересные попутчики или неожиданные встречи.

– Что же там у тебя приключилось?
– спрашивал он Прасковьюшку, держа ее за плечи своими большими руками.

– Опять второй мой… Ромка…

С лица Прасковьюшки сошло так выделявшее ее среди женских лиц ее особенное выражение жизнелюбия и появилось то общее, и для простых и для образованных женщин, материнское выражение, в котором было и что-то жалобное, и надежда на помощь, и готовность мгновенно солгать, если это может пойти на пользу родному детищу, - выражение, к которому Соколов привык за восемнадцать лет службы в милиции.

– Привод или похуже?
– спросил он, отпустив плечи ее.

– Видать, похуже. Была я у нашего, как его, Просвирина, что ли, говорит: "Под следствием"…

– Так, так, Параша… А скажи, у него приятелей новых не объявилось? Не ночевал у него кто-нибудь из чужих?
– спросил Соколов по внезапно возникшему ходу мысли, который он не пытался скрыть от Прасковьюшки.

Она, видно, могла бы сказать больше о своем сыне, но многолетняя близость с Дементием Федоровичем помешала ей сказать неправду и в то же время ей не хотелось откровенничать при таком стечении народа. Она пожала плечиком и посмотрела на Дементия Федоровича уже с обычным своим выражением, в котором мелькнула веселая хитринка.

– Хорошо, Параша, я позвоню Перфильеву, - сказал Соколов, правильно назвав фамилию начальника Заречного отделения милиции, которую Прасковьюшка нарочито перевирала.
– А тебя я вызову, может быть, на квартиру, тебе поближе будет.

– На прицеп, на прицеп!
– закричала Соня, подхватив под руку Прасковьюшку и одарив на прощание майора таким взглядом темно-зеленых глаз, который говорил, что она, Соня, умная, опытная, недоверчивая, но майор ей нравится, хотя и не будет к ней допущен.

– Спасибо, Демушка!
– успела сказать Прасковьюшка и ткнула майору руку щепочкой.

– Дементий Федорович, с нами?
– обернувшись, сказал Крутилин.

– Нужно ему с нами, у них машины!
– сказал Синицын, самолюбиво поджав губы: как человек приезжий, он не знал привычек Дементия Федоровича.

Хохоча и давя друг друга, они лезли в прицепной вагон с обеих площадок.

– Павлуша! Как мой Муса?
– спрашивал Соколов о друге своей юности Нургалиеве: ему так не хотелось расставаться с этой веселой компанией.

– Муса - хорошо!
– смеясь кричал Павлуша с подножки.

Трамвай зазвенел, тронулся и вдруг высек дугой белую искру из провода, мгновенно исчезнувшую в море солнечного света. И трамвай, переполненный людьми, выпирающими из открытых окон, подвисшими на всех четырех подножках, со скрежетом и звоном двинулся по проспекту Строителей, обгоняя майора Соколова.

Трамвайный вагон, везущий на работу рабочий люд, - это филиал все того же уличного клуба. Как ни странно, но в эти часы наиболее устойчивый контингент именно в этом филиале. На большей части пути следования трамвая публика почти не сходит, а только входит. Как же она размещается? Она уплотняется. Каков же предел уплотнения? Предела нет - по потребности!

Люди начинают сходить только у ближайших заводских ворот, потом они сходят уже у каждых ворот, и, когда остаются позади последние ворота, вагон почти пуст. Но этим уже некому воспользоваться, вагон идет обратно.

Трамвайный вагон, подобравший Павлушу, Вассу и всю их компанию, пересек площадь имени Ленинского комсомола и, пройдя еще несколько минут по этой возвышенной части города, начал спускаться к озеру.

На площадке говорили о болезни директора комбината Сомова.

– А вот Павлуша, - сказал Гамалей, - он, наверно, нам лучше скажет.
– Всем известна была слабость директора комбината к мартеновским цехам - они были детищем Сомова и лучшим его детищем.
– Где сейчас Иннокентий Зосимович, как он?

– Он в Кисловодске, - сказал Павлуша.
– Если разрешили выехать, наверно, лучше ему.

– Что же с ним было все-таки?
– спросил незнакомый Павлуше старый рабочий с лицом того темного цвета, который день за днем и год за годом незаметно откладывается на лицах людей, десятки лет работающих на горячем производстве.

– Сердце!
– сказал Крутилин.

– У нас так рассказывают: он принимал очередной рапорт из цехов и вдруг опустился без сознания, - сказал Павлуша.
– Хорошо, что Арамилев, парторг, был тут, не растерялся, сразу кнопку секретарю, а сам в трубку, спокойно, чтобы паники не поднимать: "Иннокентия Зосимовича срочно Москва вызвала, обождите, рапорт будет принимать Бессонов". И тут же по городскому - врача, а сам кинулся ему галстук снимать, освободил грудь, чтобы легче дышать. Правда, он скоро пришел в себя, хотел встать, но ему не дали, перенесли на диван.