Чтение онлайн

Настя знала, что сегодня вторник, а значит, где-то в этих стенах находится и Удальцов. Она нашла в расписании экзаменов нужную аудиторию и, с легким скрипом приоткрыв тяжелую дверь, заглянула внутрь.

Он был одет в джинсовый костюм, и этот наряд делал его как никогда моложавым — как раз таким, каким она хотела его видеть.

Они медленно брели по Тверскому и Суворовскому в сторону Арбата. А потом, по обыкновению, пили кофе с бутербродами в „слепом“ цэдээловском кафе. Беседовали ни о чем — как старые друзья, как понимающие друг друга люди, как те, о ком Игорь сказал бы, что они были близки в прошлых жизнях.

— Знаешь, я рад за тебя. — Гурий Михайлович не лукавил. — Я всегда удивлялся, глядя на тебя.

— Чему?

— Тому, что тебе дана сила управлять мужчинами, а ты ею не пользуешься.

— Вы думаете, что я наконец-то научилась этому искусству?

— Нет, я думаю, что ты просто стала существовать в большей гармонии со своей душой.

— Вот так душевная гармония — кем-то управлять…

— Ты меня не поняла… Я хотел сказать, что ты стала женственнее, ведомее, по-хорошему пассивнее. А значит, привлекательнее.

— Да неужели? — Настасья инстинктивно положила руку на живот.

Удальцов улыбнулся неожиданной, отцовской улыбкой:

— Вот увидят нас тут вместе и скажут злые языки, что ребенок от меня.

— Уже говорят. — Она вспомнила Любу Ладову. — Вы не боитесь?

— Чего? Ха-ха! Да я горжусь!

Они оба непринужденно засмеялись, как маленькие дети.

— Мне, кажется, пора. — Настя посмотрела на часы.

— Смех у тебя серебристый… Да и мне пора… Давно пора… — Поэт вложил в эту простую фразу иные, более глубокие смыслы.

— Идемте?..

— Идем… Настя, я хотел бы попросить тебя об одной очень важной вещи.

— Какой же?

— Позволь мне быть крестным твоего малыша. Я долго думал, что я могу для тебя сделать. Ну, написать стихи. И все. А если ты мне позволишь, то между нами возникнет сопричастность друг другу.

От неожиданности Настя не нашлась, что ответить. Ребенка еще нет, она выходит замуж за другого. Еще и не венчана. А он — о крестинах.

— Я…

— Ты против?

— Нет, но это будет еще так нескоро! — Она вздохнула тяжело, как и положено женщине на шестом месяце.

— Очень скоро, Настя! Все в жизни происходит очень скоро. А я давно хотел тебе сказать. Но все робел. Я люблю тебя, Настя. — Он смотрел в сторону, словно боялся встретиться с ней взглядом.

— Зачем вы мне это говорите? Сейчас, когда…

— Затем, чтобы ты светло обо мне вспоминала, когда меня уже не будет. Я закажу еще шампанского, ладно? Ты только пригубишь…

— Так хочется выпить?

— Нет. Просто меня очень редко, слишком редко посещали настоящие чувства. Могу я за это поднять бокал?.. Я же не Евтушенко какой-нибудь, который банкет в честь своей тысячной женщины устраивает. И приглашает сотых-пятисотых… Тьфу, срамота! А ты — моя последняя любовь.

Он смотрел с такой печалью в глазах, что Настя не в силах была возразить.

Эту старинную песню гости пели уже потом, за столом и ближе к полуночи. А в полдень у церкви, возведенной в семнадцатом веке во имя иконы Божьей Матери „Знамение“, стояла не карета, а несколько шестисотых „мерседесов“. Хотя от Настиного дома в Марьиной Роще до бывшей Переславской ямской слободы было совсем недалеко.

Но Евгений захотел прокатиться с бубенцами — в полном смысле этого слова. На капоты тройки белых иномарок были прикреплены бубенчики. Они весело подзинькивали, так что Анастасии вдруг исключительно уместно вспомнилось, что звон колокольчика для японцев — символ траура. Но она прогнала мысли о Коробове, как когда-то ни в чем не повинных торговцев изгнали из храма.

Ныне же торговля в церкви процветала: продавали свечи, образки, крестики, ладан, самые разные книги — от „протестантской“ библии для детей до „Закона Божьего“. Торговля шла так замечательно, что Поцелуев, наверное, втайне позавидовал.

Трехдневный пост и исповедь… Первая, кстати, в ее жизни. А потом знакомые и кажущиеся незнакомыми лица в перемигах свечей, воск, предательски капающий на кружевную отделку платья, венец, который усталой, чуть подрагивающей рукой, завернутой в платок — по обряду, — держала над головой невесты Марина, маленький, не слишком складный, но очень искренний хор и „Многие лета“.

Колечко, золотое, как торжественное облачение батюшки, уже сияло на Настиной белоснежной перчатке. И платье пахло ладаном. Этот запах заглушал аромат французских духов. Или это только казалось?

А еще пришло какое-то новое, незнакомое чувство, наполняющее душу безмятежным покоем. Может быть, это та самая благодать, о которой Настя столько раз читала в „житиях“? И она снизошла на нее из-под сводов уютной намоленной церкви.

Сколько их, таких церквей, на почти космическом пространстве московского мегаполиса? Кажется, немногим более ста. Сто колоколен, сто куполов, совсем невысоких по нынешним меркам. А сколько же людей, страждущих душ, алчущих утешения и покоя? Миллионы и миллионы. Если на одного сегодня снизошла благодать — то это чудо. Чудо в миру, который не замечает чудес.

По утрам Настя поливала цветы: благородные розовые кусты и маленькие, неприметные, в сравнении с царственными, вооруженными шипами красавицами, анютины глазки. Она обожала гладить их бархатистые лепестки. Взгляд этих „глазок“ казался ей разумным. Смотреть на красивое, чувствовать природу вне и внутри себя — теперь это было основное занятие будущей матери девочки Насти или мальчика Жени.

Но она не переставала удивляться тому, как мало значит женщина в свершении собственного же материнства. Да, она вынашивает, создает ткани будущего организма, испытывает недомогания, наконец. Но все это неосознанно, как дыхание во сне. Она просто приводит в жизнь другое существо, по сути ничем не отличаясь в способе исполнения этой миссии от представительницы любого другого вида, населяющего землю. Вот только работа человеческому слабому полу досталась самая тяжелая в природе. „Кому дано, с того и спросится“… Но разум дан всему человечеству, а за большой мозг расплачивается только прекрасная его половина — вынашивая и, особенно, рожая… „Но это еще не скоро“, — прогоняла она тревожные мысли. Еще как минимум полтора месяца.

Ее спутник жизни, как всегда, был погружен в дела. Но по вечерам они ездили к небольшому озерку, расположенному километрах в десяти от семейного гнездышка.

Насте очень нравилось это тихое место, и начинающий зарастать водоемчик, подернутый девственной ряской, навевал усталой душе ощущение покоя.

„На свете счастья нет, но есть покой и воля…“ Она не переставала поражаться этой строке великого Пушкина. Особенно теперь, когда вдруг поняла, что Пирожников привнес в ее жизнь эти два столь редкие в сумасшедшем ритме конца двадцатого века качества: покой и волю. А значит, и счастье.