Чтение онлайн

Напиток пах дикими травами, хвоей и чем-то неуловимо знакомым. Когда-то она уже пробовала нечто подобное. Ах, да — это же „Алтайский бальзам“, ее угощал им Валерка Флейта год назад… Нет, больше года назад. Сколько всего произошло за это время!

— Ну как, прочухались? — Старший явно не обучался в кадетском корпусе.

— Прочухалась, — наконец-то подала она голос. И сама удивилась его звучанию. Ну овечка божья, да и только!

— Мы, к сожалению, в ближайшие три часа не сможем отвезти вас домой. Служба есть служба. Так что выбирайте: либо с нами ездить, либо в отделение можем доставить.

— За что… в отделение?

— Не „за что“, а нас подождать. Или до утра перекантоваться.

— А может, высадите меня? Я уже отогрелась.

— Ни в коем случае! Вы не отдаете себе отчета, как это может быть опасно. — Он внимательно смотрел на нее, и Настя предположила, что его „бортовой компьютер“ анализировал ее данные: возраст, слезы, черная до ниточки одежда. Кажется, за потенциальную преступницу он ее не принял.

— Не надо в отделение, — попросила она.

— Тогда — с нами?

Настя заметила сквозь отдушину в покрытом дивными узорами окошке „уазика“, что они уже въехали в город, пустынный и тихий, как и шоссе. Кое-где в поле зрения попадали бессонные окна, и она начинала чувствовать себя не такой одинокой в этом мире.

Негромко работала рация. Старший о чем-то переговаривался, потом машина резко сменила курс. Но Насте не было дела до ночной охраны правопорядка. Она положила голову на вовремя подставленное плечо сержанта Васи, успевшего завернуть ее все еще гудящие ноги в невесть откуда взявшееся одеяло, и заснула.

… Она лежала на берегу потрясающе голубого моря, закопавшись вся — кроме головы — в мягкий теплый песок и ощущала себя словно похороненной, но не погребенной.

Она пыталась пошевелить пальцами рук и ног, и они с трудом — но поддавались усилиям.

Она смотрела в небо: там вились, парили, объединялись в пары и разлетались в стороны прекрасные белые птицы, вечно юные, как ее героиня Нисияма.

Она присматривалась к их полету, подобно древнему гадателю, который по полету птиц стремился предсказать судьбу — свою и целого племени. Но вдруг заметила, что это вовсе не чайки, а вороны, белоснежные, искрящиеся на солнце, перламутровые.

Белые вороны! Все мы — люди — белые вороны. Но никто не замечает, что „белый“ — не он один, а потому каждый чувствует себя дискомфортно.

Вороны что-то кричали, но она разучилась понимать по-птичьи. Она уже не птица, а женщина, и не может улететь со своей стаей.

Ее взор устремился в сторону моря — туда, где сходятся земля и вода. На самой кромке она увидела Евгения, своего супруга, который смотрел вдаль — туда, где соединяются море и небо. И ее охватило неодолимое желание встать рядом с ним в этой „точке раздела“ стихий и так же, как он, смотреть на неподвижную линию горизонта.

Она пыталась выбраться из-под слоя песка, но не могла… Сначала она освободила одну руку, потом другую, и быстро, словно была рождена ползать, рыть и вслепую постигать свои пути, пыталась освободиться… Песок сыпался, снова сыпался на нее…

Она пробудилась так же внезапно, как и уснула. Сержант Вася осторожно освободил свое плечо от „романтической тяжести“, предоставляя взамен вчетверо свернутую куртку, подбитую мехом. Настя вывернула куртку мехом наружу верное средство избавиться от влияния темных сил — и уютно устроилась на бархатистой цигейковой мохнатости.

— Подождите полчасика, — сказал Вася, — мы тут одного дебошира усмирим. Возможно, забрать придется, так вы уж не пугайтесь, если мы его приведем.

Милиционеры возвратились минут через двадцать, оживленно беседуя, очевидно, обсуждая происшествие.

— Что ж она вызывает, если не хочет, чтобы мы его приструнили? — недоуменно спрашивал Вася.

— Женишься — поймешь, — отвечал ему капитан. — Припугнуть она его хотела просто… Муж и жена — всегда одна сатана. Иногда даже дело заведешь, протокол составишь на мужа — хулигана и дебошира, а жена придет через день и заберет заявление.

— Почему же? — не унимался сержант.

— А черт его знает почему. Жизнь так устроена, что жена к мужу тянется. Даже если он такой, как этот… Грибанов. Ишь руки распустил, ножи метал.

— Но он же может бабу свою прирезать в следующий раз! И дочку!

— Может… Но, знаешь, если не насмерть резанет, то она ему все равно в конце концов простит, да еще в тюрьму на свидания ездить станет и плакаться, что очень без него тужит. Вот так-то, Василий. — Капитан уже сел в машину: — Ну, как там наша спасенная?

— Почему — спасенная? — удивилась Настя.

— Потому что девять шансов из десяти, что, если бы мы вас не подобрали, то подобрали бы к утру ваш труп где-нибудь на обочине. — Он улыбался, а ей стало страшно.

Наконец-то страшно!

— Неужели — сразу и труп?

— Конечно! Вы же представляли собой исключительно легкую добычу… Ехала бы какая-нибудь другая машина — и все… А мне потом на участке — преступление нераскрытое…

— Они проезжали…

— Кто — они?

— Другие машины.

— Ваше счастье. В рубашке родились.

В рубашке. В белой рубашке, в которой рожают и ведут на плаху. В длинной смирительной рубашке…

„Козлик“ петлял по спящим улицам, и ее спутники радовались, что дежурство проходит спокойно. И с каждой четвертью часа в городе появлялось все больше светлых окон. Она никогда раньше не думала, что так много людей бодрствует по ночам.

Милиционеры были рады ее обществу, которое помогало скрасить нудное дежурство. Они снова пили чай из термоса, и Настя рассказывала патрульным про их родную Москву. Она вспоминала истории из Гиляровского, которого ее спасители, оказывается, не читали. И, кажется, забывала о несчастьях, вырываясь из замкнутого круга, беседуя с этими чужими, новыми людьми, ничего не значащими в ее жизни. А может быть, как раз и значащими? Ведь они были уверены, что спасли ее.

Капитана звали Валентином. Но почему-то это совпадение имени и места службы не вызвало у Насти неприятных ассоциаций. Было и прошло! А значит — не было, сплыло, как прошлогодний снег.

— Настя, хотите пирожное? Или торт? Или, может быть, поесть? — спросил Валентин-второй.

— А что, у вас тут и торт есть? — поразилась она милицейскому сервису.

— Тут нету. Ну что, хотите?

— Хочу! — выпалила Настасья, уловив дух авантюризма в его вопросе.

— Сейчас будет. — Валентин включил рацию: — Ваня, прием, ты меня слышишь? Это Двадцать второй. Ты меня слышишь?