Чтение онлайн

— Не может этого быть, — сказал Дик. — Ну, что он сделает? У него лишь горсточка людей. Увы! Если бы это было завтра, если бы я мог попасть на свидание за час до полудня, — все, я думаю, было бы иначе. А теперь нет помощи.

— Ну, — сказал в заключение Лаулесс, — если вы будете отстаивать мою невиновность, то и я буду решительно стоять за вашу. Это нисколько не поможет нам, но если я буду повешен, то уж не из-за недостатка клятв.

Дик погрузился в размышления, а старый плут свернулся в уголке, надвинул на лицо свой монашеский капюшон и приготовился заснуть. Вскоре он уже громко храпел — долгая тяжелая жизнь, полная приключений, притупила в нем чувства страха и тревоги.

Полдень уже давно прошел, и наступили сумерри, когда дверь в комнату открылась и Дика вывели и повели наверх в кабинет, где граф Райзингэм в раздумье сидел у камина.

При входе пленника он поднял голову.

— Сэр, — сказал он, — я знал вашего отца, он был честный человек, и это располагает меня быть снисходительным к вам, но не могу скрыть, что на вас тяготеют тяжкие обвинения. Вы водитесь с убийцами и разбойниками; по точно наведенным справкам, вы сражались против короля; вас подозревают в разбойничьем похищении судна, вас нашли скрывающимся переодетым в доме вашего врага, в тот самый вечер был убит один человек…

— Позвольте, милорд, — прервал его Дик, — я сейчас же признаюсь в моей вине. Я убил этого Реттера, и в доказательство, — прибавил он, роясь за пазухой, — вот письмо из его сумки.

Лорд Райзингэм взял письмо, развернул его и прочел два раза.

— Вы читали это письмо? — спросил он.

— Читал, — ответил Дик.

— Вы за Йорка или за Ланкастера? — спросил граф.

— Милорд, мне еще недавно задали этот вопрос, и я не знал, что ответить на него, — сказал Дик, — но ответив раз, я уже не стану менять. Милорд, я — за Йоркский дом.

Граф одобрительно кивнул головой.

— Честный ответ, — сказал он. — Но почему же вы отдаете мне это письмо?

— Но разве не все партии должны восставать против изменников, милорд? — вскрикнул Дик.

— Хорошо, если бы было так, молодой джентльмен, — заметил граф, — и я одобряю вас за ваши слова. Я вижу, что в вас больше неопытности юности, чем вины, и не будь сэр Даниэль могущественным человеком в нашей партии, я почти готов был бы принять вашу сторону. Видите, сэр, я прежде всего вождь партии королевы и хотя считаю себя по натуре справедливым человеком и даже склонным к преувеличенному милосердию, но я должен сообразовать свои действия с интересами моей партии и далеко зайду, чтобы удержать сэра Даниэля.

— Милорд, — сказал Дик, — вы не сочтете меня очень смелым, если я задам вам вопрос: полагаетесь ли вы на верность сэра Даниэля? Мне кажется, что он переходил с одной стороны на другую невыносимо часто.

— Ну, так делается в Англии. Чего вы хотите? — спросил граф. — Но вы несправедливы к рыцарю из Тонсталля, и насколько верность свойственна теперешнему неверному поколению, он в последнее время был верен Ланкастерскому дому. Он твердо держался нас даже при последних неудачах.

— Если вы пожелаете взглянуть на это письмо, — сказал Дик, — вы, может быть, несколько измените свое мнение о нем, — и он подал графу письмо сэра Даниэля к лорду Уэнслейделю.

Лицо графа мгновенно изменилось, он стал грозным как разъяренный лев, и рука его невольным движением схватила кинжал.

— Вы прочли и это? — спросил он.

— Да, — сказал Дик. — Он предлагает ваше имение лорду Уэнслейделю.

— Да, вы верно говорите, это мое имение! — сказал Райзингэм. — Я — ваш должник за это письмо. Оно раскрыло мне лисью хитрость сэра Даниэля. Распоряжайтесь мною, мастер Шельтон. Я не желаю скупиться на благодарность, и прежде всего — йорксист вы или ланкастерец, честный человек или вор — я возвращаю вам свободу. Идите, во имя Пресвятой Девы Марии! Но знайте, что я по справедливости задерживаю вашего слугу Лаулесса и повешу его. Преступление было совершено слишком открыто, и следует, чтоб и наказание было открыто.

— Милорд, первая моя просьба к вам — пощадите и его, — молил Дик.

— Это старый, давно осужденный негодяй, вор и бродяга, мастер Шельтон, — сказал граф. — Он уже лет двадцать готов на виселицу. И не все ли равно, за то или другое, завтра или послезавтра повесят его?

— Но, милорд, он пришел сюда из любви ко мне, — ответил Дик, — и с моей стороны было бы низко и неблагодарно бросить его.

— Мастер Шельтон, вы надоедливы, — строго заметил граф. — Это плохой способ иметь успех в свете. Но для того, чтобы отделаться от ваших надоеданий, я исполню ваше желание. Уходите оба, но идите осторожно и поскорее выбирайтесь из Шорби. Потому что этот сэр Даниэль (да накажут его святые!) жаждет вашей крови.

— Милорд, пока я выражаю вам свою благодарность словами, но надеюсь в скором времени выказать ее на деле, — ответил Дик, выходя из комнаты.

Когда Дику и Лаулессу удалось потихоньку, задним ходом выбраться из дома, где лорд Райзингэм держал свой гарнизон, наступил уже вечер.

Они остановились под тенью садовой стены, чтобы обсудить, что им делать. Опасность была чрезвычайно велика. Если бы кто-нибудь из людей сэра Даниэля увидел их и поднял тревогу, их сейчас схватили бы и убили. И не только город Шорби был полон опасности, угрожавшей их жизни, но и в открытой местности они рисковали встретиться с патрулями.

Невдалеке, на открытом месте, они увидели ветряную мельницу, рядом с которой стояла очень большая житница с открытыми дверями.

— Что, если мы заляжем туда до ночи? — предложил Дик.

Так как у Лаулесса не нашлось лучшего предложения, то они бегом бросились к житнице и спрятались за дверью в соломе. Дневной свет скоро погас, и луна серебрила мерзлый снег. Теперь был случай, который мог не представиться больше, — добраться незамеченными до «Козы и Волынки» и переменить одежду, которая могла выдать их. Но и тут важнее было обойти кругом, по окраинам, а не рисковать показаться на рыночной площади, где при большом стечении народа они могли подвергнуться опасности быть узнанными и убитыми.

Путь был длинный. Он шел недалеко от дома на берегу, мрачного и безмолвного, и привел их наконец к гавани. При ясном лунном свете они увидели, что многие суда подняли якорь и, пользуясь спокойной погодой, разошлись в разные стороны. Сообразно с этим простые харчевни вдоль берега (освещенные огнем каминов и свечами, несмотря на закон, предписывавший тушить огонь в определенное время) не были набиты посетителями, и в них не раздавались морские песни, которые пели обыкновенно хором.

Дик и Лаулесс, подобрав до колен свои монашеские одежды, быстро, почти бегом шагали по глубокому снегу и пробирались через лабиринт обломков и всякого хлама, выброшенного на берег. Они обошли уже больше половины гавани, как вдруг, когда они проходили мимо какой-то харчевни, дверь ее открылась и поток света упал на их бежавшие фигуры.

Они сейчас же остановились и притворились, будто ведут оживленный разговор.

Трое людей, один за другим, вышли из харчевни, последний запер за собою дверь. Все трое нетвердо стояли на ногах, как будто они провели в возлияниях целый день и теперь стояли, облитые лунным светом, в нерешительности, словно не зная, что им делать дальше. Самый высокий из них говорил громким, печальным голосом.

— Семь бочонков самого лучшего гасконского вина, какое когда-либо было на свете, — сказал он, — лучшее судно порта Дармута, вызолоченное изображение святой Девы Марии, тринадцать фунтов настоящих золотых денег…