Чтение онлайн

Орыся постаралась успокоить Леонида Анисимовича, что, мол, обойдётся. Он простился с ней все ещё озабоченный и печальный, даже забыл прихватить клетчатую сумку на колёсиках, с которой пришёл. Орыся напомнила ему о сумке, оставленной в комнате. Жоголь забрал её и вышел со двора.

Орыся снова прилегла, заснула наконец. Ей приснился нехороший сон. Неведомо, в каком городе — то ли в Трускавце, то ли в Средневолжске, а возможно и в Южноморске — она увидела на улице в толпе своего Димку. Бросилась к нему, но сын затерялся среди людей. Сколько она его ни искала, нигде не могла обнаружить. И вдруг отчётливо и безнадёжно, как это может быть только в сновидении, Орыся поняла: утрата её окончательна. Ей захотелось плакать, но слезы не шли. Отчаяние перехватило горло. Кто-то тронул её за плечо и спросил:

— Где?

— Не знаю, — пробормотала она.

— Где деньги? — снова прозвучал голос Скворцова-Шанявского.

Орыся с трудом расклеила веки, все ещё не понимая, что с ней происходит. Явь медленно входила в сознание.

— Ты что, не ходила в сберкассу? — стоя над ней, спросил Валерий Платонович.

Тут только она окончательно проснулась, тяжело вздохнула, стряхивая с себя дурной сон, и сказала:

— Была, была… Там, в индийской сумочке, в твоей комнате. За шкафом.

Профессор вышел. Сторожук поднялась с постели, поправила причёску. Скворцов-Шанявский вернулся через минуту. В руках у него была сумочка из змеиной кожи.

— Что это? — зловеще спросил он, показывая какие-то пачки.

— Как что — деньги, — ответила Орыся.

В комнате был полумрак — днём Орыся зашторивала окна для прохлады.

— Не могла найти другое время для шуток? — вскипел профессор.

— Какие шутки? — удивилась Орыся. — В банковской упаковке, сторублевки…

— Сторублевки?! — завопил Скворцов-Шанявский, швырнув в неё сумочку с пачками.

Сумка шлёпнулась на пол, и бумажки разлетелись по комнате. Сторожук невольно нагнулась, подняла несколько штук и обомлела.

Это были листки перекидного календаря.

— А где… где деньги? — заикаясь, спросила Орыся.

Она ничего не понимала.

— Да, где? — сложив, как Наполеон, руки на груди, Скворцов-Шанявский смерил её презрительно-уничтожающим взглядом.

— Я же сама, своими руками… — лепетала Орыся, лихорадочно осматривая внутренности сумочки. — Два раза пересчитывала…

Кроме календарей, бог весть каким путём оказавшихся, в ней не было ни рубля.

Сбивчиво, находясь почти в истерике, Орыся стала объяснять, что действительно ходила в сберкассу и сняла с аккредитива все деньги.

— Давай подробно: как ты туда добралась, что именно делала и каким образом вернулась домой! — потребовал грозно профессор.

Он восседал на стуле в позе беспощадного судьи.

Орыся попыталась восстановить в мельчайших деталях свой поход за деньгами.

— А, может, это — кассирша? — высказала она своё предположение.

— Что — кассирша? — с сарказмом спросил Валерий Платонович.

— Ну, понимаешь, я сразу заметила: глаза у неё странные. Прямо как у гипнотизёра! Может, она того, загипнотизировала меня и вместо настоящих денег подсунула вот это? — схватилась за последнюю соломинку Сторожук, потому что совершенно не могла себе представить, каким образом радужные сторублевые банковские билеты могли превратиться в ничего не стоящие бумажки.

— Нет, ты понимаешь, что ты говоришь? — покачал головой профессор. — Это ведь полная чушь! Ребёнок, и тот не додумался бы до такой глупости!

— Но куда же они могли деться?! — Орыся в отчаянии заломила руки.

Скворцов-Шанявский встал, прошёлся по комнате.

— Кто-нибудь заходил к нам? — остановился он возле Сторожук.

— Никого посторонних, — заверила она. — Вадим приезжал обедать. Я пошла к Элефтерии Константиновне, принесла ему голубцов.

— Та-ак, — протянул Валерий Платонович. — Значит, какое-то время Вадим находился в доме один. — Он помолчал, подумал. — Ты говорила ему о деньгах?

— Зачем? — вопросом на вопрос ответила Орыся и, вспомнив, добавила: — Да, потом заходил Жоголь. Попросил разрешения позвонить в Москву. Чтобы не мешать, я вышла в сад.

Услышав имя Жоголя, Скворцов-Шанявский помрачнел.

«А может быть, пропажа этих пятидесяти тысяч сродни тому, как исчезли в Средневолжске наследственные драгоценности ярцевской жены?» — мелькнуло у него в голове.

— Значит, Ленечка тебя навещал, — процедил сквозь зубы Скворцов-Шанявский, чувствуя, что внутри у него все закипает. — И опять в моё отсутствие… Ну-ну! Вот кобелина! Впрочем, ты не лучше! Сука!

Орысе показалось, что профессор замахнулся. Резко оттолкнувшись от пола, она вместе со стулом отскочила назад. Стул упал. У Орыси потемнело в глазах — не дай бог ударит, тогда…

— Ты сам… сам! — гневно бросила она в лицо профессору. — Кто заставлял меня крутить шуры-амуры с твоим Жоголем? Кто?! Чуть ли не укладывал к нему в постель! Между прочим, твой Ленечка оказался благороднее тебя! Да, да, в тысячу раз порядочнее! Так, поиграл в поддавки, позлил тебя, и все!

Валерий Платонович сжал кулаки, подался вперёд, но сдержался. Последние слова молодой женщины произвели действие — он, кажется, справился с приступом ярости.

Воспользовавшись этим, Орыся поспешно пересказала, что сообщил ей Жоголь о своём сыне и его странной записке. Валерий Платонович не слушал. Его мучил вопрос: где взять деньги?

— Позор! — семенил он по комнате. — Я дал слово, соображаешь, слово дал, что верну сегодня долг!

— Попроси обождать, — осторожно сказала Орыся. — Ну, несколько дней.

— Да это хуже, чем… чем… — вскричал профессор, но так и не подыскал нужного сравнения.

Орысе стало жалко его. В таком положении Скворцова-Шанявского она ещё не видела. И ещё мучило, что всему виной она.

— Валерий, — сказала Орыся мягко, — ты же все можешь. Ну, позвони, пойди…

— Куда? — перебил он её. — К кому?! Вот если бы в Москве… — Он хотел ещё что-то сказать, но, передумав, махнул рукой и вышел, хлопнув дверью.

Оставшись одна, Орыся некоторое время сидела в оцепенении. Потом, словно очнувшись, зачем-то собрала разбросанные по полу листки календаря и сложила их в индийскую сумочку. А в голове лихорадочно билось: куда исчезли деньги, кто подменил их, где?

«Вадим?.. Жоголь?.. — размышляла она. — Не может быть. Шофёр профессора слишком обязан шефу. Да и Леонид Анисимович вряд ли пошёл бы на такое гнусное дело».

И чем больше Сторожук думала, тем чаще вспоминалось лицо кассирши сберкассы, особенно её большие выпуклые глаза, в которых совершенно нельзя было различить зрачков. Завораживающий, как у змеи, взгляд.

— Нет, тут что-то не так! — вслух произнесла Орыся. — Конечно же дело нечистое…

Идея эта настолько овладела молодой женщиной, что она решилась: если уж кто может разобраться и помочь, так это милиция.

Орыся лихорадочно переоделась и, словно боясь упустить время, буквально побежала в горуправление внутренних дел, которое приметила в трех кварталах от дома.