Чернобыльская тетрадь
Шрифт:
К пяти утра – многократные рвоты и очень плохое самочувствие у Давлетбаева, Бусыгина, Корнеева, Бражника, Тормозина, Вершинина, Новика, Перчука. Отправлены в медсанчасть. Давлетбаев, Бусыгин, Корнеев выживут, получив примерно по триста пятьдесят рентген. Выживет и Тормозин – получивший намного больше.
Бражник, Перчук, Вершинин и Новик получили по тысяче и более рад. Мученической смертью умрут в Москве…
Но вернемся к началу аварии. Пройдем с Валерием Ивановичем Перевозченко его путь к смерти. Он ведь искал Ходемчука, он хотел спасти всех своих подчиненных. Этот человек не знал страха. Мужество и долг вели его в ад кромешный…
Тем временем Паламарчук и Горбаченко по лестнично-лифтовому блоку продвигались через завалы к двадцать четвертой отметке, в шестьсот четвертое киповское помещение, где замолчал Володя Шашенок.
«Что с ним?.. Хоть бы жив…» – мелькало у Паламарчука.
После серии грозных взрывов на блоке было относительно тихо, только через проломы слышны клекот и шум пламени горящей кровли машзала, пронзительные выкрики людей, гасящих огонь, надсадное подвывание разрушенного атомного реактора, в котором горел графит. Все это было как бы дальним фоном, а ближе – ручейковое журчание или дождевой шум льющейся откуда-то радиоактивной воды – вверху, внизу, не поймешь, какое-то усталое остаточное шипение радиоактивного пара, и воздух… Воздух был загустевший, непривычный. Сильно ионизированный газ, острый запах озона, жжение в горле и легких, надсадный кашель, резь в глазах…
Они бежали без респираторов, в полной темноте, освещая себе дорогу карманными фонариками, которые имел при себе каждый эксплуатационник…
Перевозченко по короткому переходному коридору на десятой отметке пробежал в сторону гэцээновского помещения, где остался Валера Ходемчук, и остановился, пораженный. Помещения не было. Вверху – небо, отсветы бушующего над машзалом пламени, а прямо перед ним – груды обломков, нагромождение крошева строительных конструкций, изуродованного оборудования и трубопроводов.
В завале было также очень много реакторного графита и топлива, от которых «светило» излучение мощностью не менее десяти тысяч рентген в час. Перевоэченко, ошеломленный, водил лучом фонаря по всей этой разрухе, и им владела одна скачущая, странная мысль: как же он здесь… Разве здесь можно быть?.. Но упрямое: найти, спасти Валеру. Обязательно спасти – пересиливало. Он напряженно прислушивался, пытаясь уловить хотя бы слабый голос или стон человека…
А еще наверху Генрих, Кургуз… Там, где был взрыв… Он их тоже спасет… Обязательно… Это его люди, его подчиненные… Он не оставит их…
А время шло. Каждая секунда, каждая лишняя минута здесь гибельны. Тело начальника смены реакторного цеха все поглощает и поглощает рентгены, все темнее становится ядерный загар в темноте ночи. И «загорают» не только лицо и руки, но и все тело под одеждой. Загорает… Горит, горит… Жжет нутро…
– Валера-а! – изо всех сил кричит Перевозченко. – Валера-а! Откликнись! Я зде-есь! Не бойся! Мы спасем тебя-а-а!
Он рванул прямо к завалу, полез по обломкам, тщательно ища расщелины среди разрушенных конструкций, обжигая руки о куски топлива и графита, за которые нечаянно хватался в темноте.
Он напрягал слух, пытаясь уловить малейший стон или шорох, но тщетно. Но все равно искал, обдирая тело о торчащие крючья арматуры и острые сколы бетонных блоков, протиснулся в триста четвертое помещение, но в нем никого не было…
«Валера дежурил в дальней стороне… Там был его пост…»
И Перевозченко пробрался по завалу туда, в дальний конец, и искал там. Но все впустую.
– Валера-а! А-а! – кричал Перевозченко, вскинув руки к небу и потрясая кулаками. – Валера-а, милый! – слезы бессилия и горя лились по загоревшим от излучений до черноты, отекшим щекам. – Да что же это такое?! Ходемчук! Откликнись!
Но в ответ лицо Перевозченко озаряли только отсветы огня, бушующего в ночном небе над крышей машзала, и доносились пронзительные, похожие на отчаянные крики израненных птиц, голоса пожарников. Там тоже шла борьба со смертью, и там люди принимали в себя смерть.
Изнемогая от навалившейся ядерной усталости, Перевозченко полез по завалу назад, пробрался, шатаясь, к лестнично-лифтовому блоку и стал подниматься наверх, на тридцать шестую отметку, к центральному залу. Ведь там, в ядерном аду и огне гибнут Кургуз и Генрих…
Он не знал, что некоторое время назад Анатолий Кургуз и Олег Генрих, чудом уцелевшие после взрыва, сильно облученные и ошпаренные радиоактивным паром, сами покинули гиблое место, спустились уже по условно чистой лестнице на десятую отметку и отправлены в медсанчасть.
Перевозченко повторил путь стажеров Кудрявцева и Проскурякова, вошел сначала в каморку операторов, их там не было, тогда он вошел в центральный зал и принял на себя дополнительный ядерный удар гудящего огнем реактора.
Опытный физик, Перевозченко понял, что реактора больше нет, что он превратился в гигантский ядерный вулкан, что водой его не загасить, ибо нижние коммуникации оторваны от реактора взрывом, что Акимов, Топтунов и ребята в машзале, запускающие питательные насосы, чтобы подавать в реактор воду, зря гибнут. Ведь воду сюда не подашь… Надо выводить всех людей с блока. Это самое правильное. Надо спасать людей…
Перевозченко спустился вниз, его непрерывно рвало, мутилось и мгновениями отключалось сознание, он падал, но, приходя в себя, снова вставал и шел, шел…
Войдя в помещение блочного щита управления, он сказал Акимову:
– Реактор разрушен, Саша… Надо уводить людей с блока…
– Реактор цел! Мы подадим в него воду! – запальчиво возразил Акимов. – Мы все правильно делали. Иди в медсанчасть, Валера, тебе плохо… Но ты перепутал, уверяю тебя… Это не реактор, это горят строения, конструкции. Их потушат…
В то самое время, когда Перевозченко искал захороненного в завале Ходемчука, Петр Паламарчук и дозиметрист Николай Горбаченко, с трудом преодолевая завалы и разломы на двадцать четвертой отметке реакторного блока, проникли наконец в киповское помещение, где в момент взрыва находился Владимир Шашенок. Паламарчук и Горбаченко нашли товарища в разломе шестьсот четвертого помещения, придавленного упавшей балкой, сильно обожженного паром и горячей водой. Потом, в медсанчасти, выяснилось, что у него перелом позвоночника, сломаны ребра, а сейчас… надо было спасать…
В момент, предшествующий взрыву, когда давление в контуре росло со скоростью 15 атмосфер в секунду, в этом помещении разорвало трубы и датчики, оттуда пошли радиоактивные пар и перегретая вода, упало что-то сверху, и Шашенок потерял сознание. Вся поверхность кожи получила глубокий тепловой и радиационный ожоги. Ребята освободили товарища из-под завала. Паламарчук, стараясь не причинить ему новых страданий, взвалил его на спину с помощью Горбаченко и, с трудом пробираясь через завалы бетона и труб, вынес Шашенка на десятую отметку. Оттуда, чередуясь с Горбаченко, по коридору деаэраторной этажерки, примерно четыреста пятьдесят метров, – к здравпункту на АБК (административно-бытовой корпус) первого блока. Здравпункт оказался заколоченным на гвоздь. Вызвали «скорую». Через десять минут приехал фельдшер Саша Скачок, и Шашенка увезли в медсанчасть. Потом приехал на своей «скорой» педиатр Белоконь и дежурил здесь до утра, пока его самого не увезли в медсанчасть…