Чтение онлайн

Полковник и лейтенант изобразили мимическую сцену и остановились в разных концах горницы.

— Так, вы стояли там же, где сейчас? — уточнил Горецкий и сделал пометку на своем листе. — Теперь вошли Колзаков, Сильверсван и Юлия Львовна. Прошу, входите!

Все трое вошли друг за другом. На открытом лице Колзакова читалась неловкость оттого, что он занят таким глупым несерьезным делом.

Горецкий сверился со своими записями и громко сказал:

— Фатима-ханум, прошу!

Фатима, как обычно закутанная до глаз, вошла в горницу, внесла, как в роковой вечер, хлеб и изюм. Сама ее поза, наклон плеч кроме традиционной покорности выражали скорбь и недавно перенесенное горе. Она поставила тарелки и вышла. Колзаков, вспомнив свою прежнюю реплику, повернулся к гостям и произнес:

— Извините, господа, у нас только два… теперь уже только один приличный бокал. Для самогона и кружки подойдут, а хорошее вино из них пить не годится.

Горецкий заглянул в свои записи и сказал:

— Сейчас Стасский сделал очередной свой выпад… Борис Андреевич его одернул…

— Да, я сказал: «Найдите себе другой объект для насмешек». Стасский сделал вид, что ни над кем не насмехался…

— Потом подошел черед реплики Ореста Николаевича. — Горецкий снова справился со своими записями, затем подошел к Ткачеву и, взяв его за плечо, осторожно повернул:

— По-моему, Владимир Антонович, вы стояли немного не так.

Ткачев удивленно взглянул на него, пожал плечами, но подчинился.

— Орест Николаевич, ваша реплика! Сильверсван, наморщив лоб, постарался припомнить свои слова:

— Господа, сейчас не время ссориться. Наш долг забыть разногласия и объединиться перед лицом красной опасности… После моих слов Стасский снова сказал колкость…

— Да, и затем капитан Колзаков открыл бутылку и разлил вино в бокалы. Я попрошу вас, господин капитан, сделать все так же, как и в тот вечер, только вино налить для Юлии Львовны в кружку, — простите меня, сударыня, второго бокала нет, а для нашего эксперимента особенно важен тот бокал, из которого пил Стасский.

Юлия Львовна согласно кивнула. Колзаков открыл бутылку и разлил вино.

— Теперь, господин лейтенант, вы должны начать свое прочувствованное выступление, — обратился Горецкий к Ткачеву, — если вы не вспомните его дословно — не страшно, но постарайтесь двигаться примерно так, как в тот вечер… А вы, господа, поправляйте его, если что-то будет не так.

— Господа, — неуверенно, без прежнего воодушевления начал Ткачев, — в этом году мне не удалось отпраздновать Рождество. На самый праздник пришлась эвакуация из Новороссийска, это было так страшно… Впрочем, вы все это знаете.

— Еще бы, — подтвердил Борис.

— Так вот, — продолжил Ткачев, и голос его постепенно окреп и набрал почти такую же силу, как в роковой вечер, — я предлагаю вам сегодня отпраздновать Рождество. Конечно, это несвоевременно, совершенно не соответствует календарю, но прежде я никогда не пропускал этот праздник. В мирное время вся семья собиралась вокруг елки… В этом был такой уют, покой, такое счастье… Так давайте отпразднуем Рождество сегодня, вопреки календарю! У нас есть хорошее вино, с нами прекрасная дама. — Ткачев, как и в первый раз поклонился Юлии Львовне, но она не ответила ему улыбкой.

Лицо ее было напряженно и печально. Горецкий заглянул в свой конспект и сказал чуть театральным голосом:

— Скоро Пасха, а вы Рождество собрались праздновать. — С этими словами он подал знак Колзакову, и капитан произнес заученно, как старательный гимназист:

— Лейтенант прав, — пусть на дворе весна, и сейчас не время по календарю, но мы с вами отпразднуем Белое Рождество… Крым — это плацдарм, с которого начнется наше наступление.

Колзаков замолчал. В его голосе не было убежденности, которая звучала в прошлый раз, в нем была обреченность и тоскливое равнодушие.

— Рождество-то у нас получилось черным, — мрачно заметил Сильверсван.

— Славно сказано! — произнес свою реплику Ткачев, и непонятно было, имеет ли он в виду слова Колзакова или Сильверсвана. В голосе его звучала легкая ирония. Он подал кружку с вином Юлии Львовне, а бокал поднял и поднес к губам.

— Что это?! — воскликнул вдруг Горецкий, шагнув к лейтенанту и в изумлении указывая на бокал в его руке.

Ткачев от неожиданности отшатнулся, рука с бокалом дернулась… Все находившиеся в комнате взглянули туда, куда указывал Горецкий, — на бокал с вином в руке Ткачева.

— Что это?! — воскликнула Юлия Львовна вслед за полковником.

На глазах у всех происходило чудо: светло-золотистое вино в бокале покраснело как кровь…

— Это — суд Божий, — в наступившей тишине проговорил Сильверсван, — Господь указал нам убийцу, как это бывало в средние века.

Лейтенант Ткачев поднял руку с бокалом и как зачарованный уставился на рубиновую жидкость. Глаза его расширились от ужаса.

— Что… что это?! — тихо проговорил он, повторив тот же бессмысленный вопрос.

— Это кровь Стасского, — прорычал полковник Горецкий, нависнув над Ткачевым суровым львиным ликом римского полководца и буравя его гипнотическим яростным взглядом, — это кровь убитого вами человека! Я знаю, как вы его убили, скажите, за что!

— Он… Он видел меня и Назаренко, — пробормотал Ткачев в полубессознательном состоянии.

Потом он, видимо сбросив парализовавшее его наваждение, швырнул в лицо полковнику бокал с кровавым вином и, злобно выкрикнув: «А-а, старый фокусник!», кинулся к окну. Борис потянулся за револьвером, но не успел прицелиться: слишком неожиданной и ошеломляющей была вся сцена. Остальные стояли как громом пораженные, наблюдая, как Ткачев выбил плечом стекло и нырнул в окно, как ныряют в ледяную зимнюю реку. Горецкий же как будто и не пытался его остановить — он спокойно стоял, глядя вслед беглецу.

В следующий момент за окном раздался хриплый крик и выстрел. На этот раз Горецкий чертыхнулся и бросился к дверям. Вслед за ним все участники драматического эксперимента выбежали на улицу.

Там они увидели следующую картину.

Под окном, кряхтя и держась за голову, сидел Саенко, повторяя с выражением обреченным и виноватым:

— Убег! Убег, стервец! Убег, подлая его душа!

— Как же ты его проворонил?! — выкрикнул в сердцах Горецкий.

— Ох, ваше сковородне, татарка меня по голове оглоушила, мудрено, что не убила! Ох и подлый же народ…