Чтение онлайн

Я припарковался в начале Нэйпир-стрит и отправился к дому Питерсона пешком. Я не хотел ещё одной встречи со старым канюком, [60] живущим через дорогу, и решил, что если подъеду, то он, наверняка, узнает «олдс» — такие типы запоминают машины лучше, чем людей. Его лачуга была заперта, и его нигде не было видно. На этот раз я не пошёл к передней двери Питерсона, а обошёл дом сзади по мокрой траве, скрипевшей под моими ботинками.

Двор зарос кустами акации и каким-то ползучим растением с болезненно-жёлтыми цветками, которое взбунтовалось и душило всё в пределах досягаемости. Здесь, как и у переднего входа, на крыльцо вели две деревянные ступеньки. Окна были пыльными. Полосатая кошка, спавшая у двери, открыла один глаз и посмотрела на меня, потом медленно поднялась и пошла прочь, лениво подергивая хвостом. Что такого о нас знают кошки, что заставляет их так нас презирать?

Я попробовал открыть дверь, но она была заперта. В этом не было ничего удивительного. К счастью, у меня на связке ключей оказался полезный инструмент, подаренный мне в те дни, когда я работал в офисе окружного прокурора, который мне удалось сохранить, когда я ушёл с работы, и который с тех пор неоднократно доказывал свою бесценность. Он был изготовлен из того же иссиня-черного металла, из которого делали камертоны, и открывал любой замок, какой вы только могли припомнить, не считая больших в Форт-Ноксе. [61] Быстро оглянувшись сначала через левое плечо, потом через правое, я вставил штуковину в щель под дверной ручкой, повозился немного, стиснув зубы и зажмурив один глаз, потом услышал внутри щелчок, и ручка в моей руке поддалась. В настоящее время окружным прокурором был парень по фамилии Спрингер, политик с большими амбициями. Жаль, что я не могу поведать ему, как пребывание в его ведомстве продолжало помогать мне в роли одинокого борца с преступностью.

Я закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и немного постоял, прислушиваясь. Ничто не сравнится с тишиной в заброшенном доме. В неподвижном воздухе стоял слабый сладкий запах сухой гнили. Мне казалось, что мебель наблюдает за мной, как стая сторожевых собак, слишком подавленных, чтобы встать на задние лапы или хотя бы залаять. Я понятия не имел, что ищу. Этот запах плесени и пыли повсюду, серые кружевные занавески на окнах, уныло свисающие вниз, почему-то наводили на мысль, что где-то в запертой комнате на кровати в углублении под свою форму лежит чьё-то тело, с глазами, всё ещё с оттенком удивления в них, устремлёнными в тусклый потолок.

Но тела здесь не было, и я это знал. Какое-то время оно, искалеченное, лежало на придорожной обочине в Пасифик-Пэлисэйдс, потом его забрали и увезли в морг, а потом сожгли, и теперь оно был не более чем рассеянными в воздухе атомами. За эти последние дни, с того момента как Клэр Кавендиш впервые вошла в мой кабинет, Питерсон стал для меня каким-то призраком, мерцающим и неуловимым, как одна из тех увёртливых парящих пылинок, которые попадаются на глаза и начинают двигаться каждый раз, когда ты пытаешься её рассмотреть. Но какое, на самом деле, мне дело до Питерсона? Никакого. Я беспокоился не за него.

Это был небольшой дом, и я должен признать, что Питерсон содержал его в порядке. На самом деле, он был настолько опрятным, что не казалось, что тут вообще кто-то жил. Я осмотрел гостиную, заглянул в спальню. Кровать выглядела так, как будто её застелила больничная медсестра, с простынями, расправленными по углам, и подушками, гладкими, как мраморные плиты.

Я порылся в нескольких ящиках, открыл и закрыл несколько шкафов, как вдруг услышал, как кто-то вставляет ключ в замок входной двери. Среагировал я как обычно: вставшие дыбом на затылке волосы, заколотившееся сердце, внезапно вспотевшие ладони. В такие моменты ты понимаешь, как чувствует себя животное, услышавшее, как ломается ветка под каблуком сапога, и взглянувшее вверх, чтобы увидеть на фоне лесного зарева силуэт охотника. Я склонился над бюро, держа в руке фотографию в рамке — старушка, мать Питерсона, как я предположил, на кончике носа очки в стальной оправе, неодобрительно смотрела в камеру, — а когда я взглянул на дверь, то увидел сквозь пыльное стекло очертания женской головы. Затем дверь распахнулась. Медленным и осторожным движением я вернул фотографию на место.

— Господи! — воскликнула женщина, отшатнувшись и в испуге сильно ударив каблуком по деревянному порогу. — Кто ты?

Я сразу же узнал о ней две вещи: во-первых, это была та самая женщина, которую Мэнди Роджерс видела с Питерсоном. Я не мог сказать, откуда я это знаю. Иногда это просто приходит к вам, и это надо принять. Во-вторых, я понял, что где-то встречал её раньше. Она была широкоплечей, сутулой брюнеткой с широкими бедрами и тяжелым бюстом. На ней была обтягивающая белая блузка, еще более обтягивающая красная юбка и белые туфли на высоком квадратном каблуке. И она выглядела как девушка, у которой в сумочке лежит маленький изящный пистолет.

— Всё в порядке, — сказала я, поднимая руку, жестом, который должен был успокоить. — Я друг Нико.

— Как ты сюда попал?

— Задняя дверь была не заперта.

Я видел, как она пытается решить, остаться ей или поскорее убраться отсюда.

— Как тебя зовут? — строго спросила она, пытаясь изображать жёсткость. — Кто ты?

— Филип Марлоу, — сказал я. — Я из службы безопасности.

— Какой безопасности?

Я одарил её одной из своих перекошенных, о-чёрт-это-всего-лишь-я, улыбок.

— Послушайте, почему бы вам не войти и не закрыть дверь? Я не причиню вам вреда.

Улыбка, должно быть, сработала. Она вошла и закрыла дверь. И все же она ни на секунду не сводила с меня глаз.

— Вы ведь сестра Нико, верно? — сказал я.

Это был выстрел наугад. Я вспомнил, как Флойд Хэнсон упоминал, что сестра Питерсона опознала его тело в морге. Это должна была быть она. Конечно, это могла быть одна из многих подружек, о которых я столько слышал, но почему-то мне так не казалось. И в этот момент я вспомнил, где видел её раньше: она выходила из бассейна в клубе «Кауилья», в махровом халате и с полотенцем на голове. То же широкое лицо, те же зелёные глаза. Вот почему Хэнсон на секунду растерялся, когда она появилась. Она была сестрой Питерсона, и он не хотел, чтобы я с ней познакомился.

Она сделала несколько шагов в сторону, всё ещё не сводя с меня глаз, осторожно, как кошка, остановилась у кресла и положила руку на его спинку. Теперь она стояла у окна, и я хорошо её разглядел. Её волосы были почти черными, с бронзовым отливом в глубине. В ней было что-то смутное и неопределенное, как будто того, кто её создавал, прервали, прежде чем он успел добавить последние штрихи, а он больше к работе он никогда не вернулся. Она была одной из тех женщин, чья сестра была бы красавицей, хотя самой ей с этим не повезло.

— Марлоу, — сказала она, — так говоришь, тебя так зовут?

— Совершенно верно.

— А ты что здесь делаешь?

Над этим я должен был подумать.

— Я рылся в вещах Нико, — сказала я слабым голосом.

— Ах, да? Зачем? Он должен тебе?

— Нет. У него осталось кое-что моё.

Она скривила губы.

— И что это? Твоя коллекция марок?

— Нет. Кое-что, что мне надо вернуть. — Я знал, как неубедительно это прозвучало, но я импровизировал на ходу, и это было нелегко. Я отошёл от бюро. — Не возражаете, если я закурю? Вы заставляете меня нервничать.

— Давай, я тебя не останавливаю.

Я пожалел, что у меня нет трубки; набивая её, я бы получил время подумать. Я вытащил портсигар и коробок спичек, достал сигарету, зажёг её, всё это я старался делать настолько медленно, насколько это было возможно. Она всё также стояла у кресла, всё также держала руку на спинке, всё также наблюдала за мной.

— Вы сестра Нико, не так ли? — сказал я.

— Я Линн Питерсон. Я не верю ничему из того, что ты мне сказал. Как насчёт того, чтобы начать говорить правду и сказать, кто ты такой на самом деле?