Чтение онлайн

Личность Гитлера в наших семейных разговорах никогда не обсуждалась. Мы просто не понимали, как можно было думать о нем как о безответственном авантюристе и фанатике, каким он начинает мне казаться сейчас, что подтверждается фактом его самоубийства, или даже предполагать, что он был способен на массовое уничтожение евреев. Мои родители с отвращением воспринимали ненависть Гитлера к евреям. Эсэсовская газета «Штюрмер», в которой часто публиковались мерзкие карикатуры антисемитского толка, часто называла евреев символом разрушительной политической вульгарности. Родители считали это обычным пропагандистским приемом, от которого национал-социалисты откажутся по окончании войны. Следует также отметить, что из того, что мы могли видеть, слышать или читать в годы Третьего рейха, ничто не свидетельствовало о том, что в Германии совершались широкомасштабные преступления, о которых так много сообщается теперь и которые лично мне кажутся невероятными.

Известно, что после того, как в 1938 году евреем Гриншпуном в Париже был убит немецкий дипломат, по всей Германии прошла так называемая «хрустальная ночь». Как и во всех прочих местах, в моем родном городе были разбиты витрины магазинов, принадлежащих евреям, и имели место многочисленные вспышки насилия. Эти мероприятия вызвали отрицательную оценку моей матери, и она на собрании местной женской партийной организации подвергла критике подобные действия, заявив, что те, кто их совершал, опозорили дело партии и в своем радикализме повели себя хуже, чем коммунисты. По ее мнению, таких незадачливых национал-социалистов следует наказать.

Я почти ничего не знаю об отношении моих родителей к евреям, во всяком случае при мне они практически никогда не касались этой темы в своих разговорах. Одного еврея я запомнил, он жил в Брауншвейге на той же улице, что моя бабушка, и был судьей. Он считался большим ценителем музыки, любил играть в составе струнного квартета и часто просил дядю Петера выступить у них второй скрипкой. Как бы то ни было, ярым антисемитизмом мои родители не отличались. Если припомнить их отдельные разрозненные высказывания, они в целом допускали в адрес евреев кое-какие критические замечания. По их мнению, отвратительные декадентские явления в немецкой культуре были вызваны несомненным еврейским влиянием. Мне запомнилась одна фраза критического характера, оброненная ими. Ее смысл состоял в том, что Германия сумеет противостоять большевистской идеологии, которую еврейские интеллектуалы смогли привить в России. Нацистской пропаганде удавалось найти отклик в сознании моих родителей, которые связывали вредоносное влияние евреев-интеллектуалов на большевизм с безродной сутью их существования.

Мы, конечно же, знали о концентрационных лагерях, хотя и не всю правду. По нашему мнению, это были трудовые лагеря, в которых условия содержания были суровыми, но справедливыми. Однако если бы нам было известно о преднамеренных массовых убийствах узников лагерей, которые начались в массовом масштабе как раз в то время, когда мы с матерью начали проводить вышеупомянутые политические дискуссии, то наши разговоры наверняка приняли бы иное направление и наше отношение к этому вопросу наверняка изменилось бы, причем радикально. Признаю, что эта мысль носит гипотетический характер, но если бы в то время люди больше знали о деяниях нацистов, то убийства и война все равно продолжались бы. С сегодняшней точки зрения кажется невероятным, что в эпоху Третьего рейха власть стала бы сообщать обществу о массовом уничтожении невинных людей и взяла бы на себя ответственность за это. Невероятным представляется и то, что немецкие солдаты и офицеры — за исключением немногочисленных фанатиков — стали бы рисковать жизнью ради такой бесчеловечной, несправедливой и разложившейся власти. Подобное знание нанесло бы сокрушительный удар по моральному духу армии. Краха Третьего рейха в ту пору не случилось потому, что происходившее в концентрационных лагерях было окутано плотной завесой абсолютной секретности. То, что война продолжалась, кажется мне сильным свидетельством того, что большая часть немцев не догадывалась об истинной сути нацистского режима. (Через много лет после окончания войны различные ученые-историки обнародовали факты, говорящие о том, что многие солдаты — от высшего руководства вермахта и до рядовых, а также целые батальоны полевой жандармерии — знали о массовых убийствах и прочих зверствах так называемых айнзатц-команд СС за линией фронта в Польше и России. Им также стало известно о том, что за этим скрывалось жесткое государственное планирование. И все же некоторые из них активно или пассивно сопротивлялись тогдашнему режиму, в то время как большинство продолжало исправно служить национал-социализму. Эти факты не поддерживают мою точку зрения образца 1945 года, когда я находился в плену, оставаясь наивным идеалистом. И все же если бы солдаты-фронтовики знали о подлинной сути Третьего рейха, позднее ставшей известной всей мировой общественности, они не стали бы отдавать свои жизни ради торжества идей преступного политического режима и еще до конца войны произошло бы разложение морального духа тех, кто воевал в рядах вермахта и войск СС. — Прим. автора.) Я сейчас не помню, какие именно вопросы мы обсуждали в тот памятный сентябрьский вечер 1942 года. В то время я еще никак не мог принимать участия в исторических событиях, но хорошо понимал, что главное в ту пору для немецкого народа — победа в войне. Эта война стала нашей общей судьбой, в том числе и моей судьбой. Меня продолжал мучить вопрос, типичный для всех моих ровесников: что ты готов сделать для своей родной страны? Этот вопрос глубоко врезался в наше сознание в военные годы. Мой ответ на него был достаточно прост: по мере сил служить родине как можно лучше. В этом не было ничего особенного, за исключением неясного осознания принадлежности к той части народа, которая более старательно выполняет свой долг. Было уже далеко за полночь, когда мы с матерью закончили беседу. Я выключил свет и раздвинул шторы, чтобы проветрить комнату. Внутрь проникал лунный свет, и я отчетливо увидел очертания двух хорошо знакомых мне вещей на книжной полке возле окна: армейской каски моего отца и его сабли.

На следующий день, придя в школу, я принял решение.

Утром в наш класс вошел герр Вейрих, наш директор и преподаватель английского языка. Его румяное лицо расплылось в улыбке. Он энергично потер руки и бодро произнес:

— Доброе, утро, господа. Прошу садиться. Чем же мы займемся в это прелестное утро? Я думаю, что мы выполним небольшое упражнение.

Все это, разумеется, прозвучало на прекрасном английском языке. После этого нам было предложено написать диктант. Я уже забыл тему, но помню, что это было нечто провокативное по содержанию. Герр Вейрих был англофилом до мозга костей. Проведя несколько лет заграницей, он хотел привить нам знания о привычках, нравах и традициях британцев, которые, по его мнению, были достойны стать примером для подражания. Например, он объяснил нам, что они менее категоричны, чем мы, немцы, что проявляется, например, в надписях типа «Rauchen verboten!» (курить запрещено!) и «Please, don't smoke» (просим воздержаться от курения). К бомбардировкам, которым наши люфтваффе подвергали английские города, он относился с явным раздражением. По его мнению, ослабить таким образом мужество британцев было невозможно. «Вы думаете, что этим мы сможем победить их? Чепуха! Результат будет прямо противоположным. Это лишь укрепит их моральный дух, поверьте мне!»

Однако многие ученики и их родители любили герра Вейриха не только за его англофильские настроения. Ни для кого не являлось секретом, что его перевели в нашу школу за дисциплинарную провинность. Раньше он возглавлял департамент в министерстве образования Брауншвейга и отказался подписать документ об увольнении одного из учителей, который проявил твердость и, несмотря на сильное давление начальства, так и не развелся со своей женой-еврейкой. Мои родители, поддерживавшие с Вейрихом личное знакомство, были довольны тем, что образованием их сыновей занимается такой принципиальный человек. Мы, ученики, в свою очередь тоже безгранично уважали нашего учителя английского языка.

На следующем уроке обозначились два различных течения в нашем классе. Я имею в виду наше отношение к войне. Одно было таким, которое разделял я. Для нас война была вызовом, обращенным непосредственно к нам. Мы были готовы откликнуться на него и стать солдатами. Однако имелись в классе и те, кто считал, что она не имеет к ним никакого отношения. Пусть воюют другие, кто готов добровольно отправиться на фронт. Война не стоит того, чтобы жертвовать ради нее собственной жизнью. Такие мои одноклассники хотели, так сказать, отсидеться в тихой гавани и дождаться наступления мира.

Конечно, эти два противоположных течения были не столь явно выражены. Все это можно было бы рассматривать не так радикально, как я описываю. С одной стороны, молодежи тех лет были присущи романтическая наивность и личные амбиции, а с другой — обычная человеческая слабость, интеллектуальная или моральная сдержанность или трезвый расчет относительно исхода войны. Повторяю, вышеописанные настроения были не слишком заметны, они лишь изредка прорывались наружу, оставаясь достаточно невнятными.

Вторым нашим уроком был урок немецкого языка, который вел доктор Хинц. Он был инвалидом — одна нога короче другой, вместо руки протез. Он был членом НСДАП, в ряды которой вступил еще в начале двадцатых годов, будучи студентом Мюнхенского университета, где обучался германской филологии и истории. Он был вдовец. Доктор Хинц обладал полемическим даром и острым умом. В речи он удивительным образом сочетал и изысканную, и простонародную, и даже грубую лексику. На его уроках мы поражались тому, как ловко он увязывал обучение немецкому языку с темами истории и вопросами текущей политической обстановки. При этом он порой щеголял знанием тех сведений, которые были тогда доступны далеко не каждому человеку. Его нечастые ехидные шпильки в адрес некоторых партийных бонз неизменно приводили нас в восторг и не в последнюю очередь потому, что они свидетельствовали о поразительном знании Хинцем того, что в данный момент активно обсуждается в народе и подвергается критике.

Утром мы продолжили изучение событий Готской войны. Мне эта тема представлялась великой исторической драмой — Готская война была полна столкновений различных характеров и идей, любви и смерти, богатства и полного краха. (Готская война (535–553 гг. нашей эры) велась на территории Италии между войсками Юстиниана, с одной стороны, и остготов — с другой. Закончилась битвой при Везувии, где большинство готов предпочли смерть позорному рабству. Лишь горстке готов было разрешено вернуться на родину их предков, остров в Балтийском море. — Прим. автора.) Эти события были окутаны мраком далекого прошлого и произошли четырнадцать столетий назад, в эпоху, когда создавались великие мифы: о нибелунгах, короле Артуре, Ланселоте и Дитрихе фон Берне и великом Теодорихе, короле остготов. Это была славная когорта, которая представлялась мне, как и большинству юных романтиков, не запятнанной какими-либо грехами и достойной уважения за их честь и мужество.

На уроках истории мы читали «Готскую войну» Прокопия Кесарийского, а параллельно с ней, на уроках немецкого языка, — «Битву за Рим» Феликса Дана. В данном случае художественное произведение мы анализировали, сопоставляя его с документальным историческим исследованием. Хинц попросил нас написать сочинение по роману Дана, выбрав любую связанную с ним тему. Тем утром мы должны были обсудить такие темы. Среди них были следующие: расовое превосходство, правое дело как мотив борьбы (какое дело было готам до Италии?), так называемое расширение жизненного пространства, по-немецки «Lebensraum» («Lebensraum» — жизненное пространство того или иного народа, на которое он имеет право благодаря «силе победоносного меча». Хотя этот термин возник в XIX веке, он наполнился мощным политическим содержанием позднее, когда был взят на вооружение национал-социалистами для оправдания территориальной экспансии Германии на Восток, заявленной Гитлером в его книге «Моя борьба». — Прим. автора.) Были среди них и образы двух готских королей, Тотилы и Тейи и их римского противника Цетега. Все темы обсуждались без явной отсылки к настоящему времени.