Чтение онлайн

Рычит лев. Где-то еще дальше воют волки.

Если бы у Паха Сапы сейчас было тело, он бы заплакал.

Он видит прайд львов: полуприкрытые низкой листвой, они нежатся у реки. Это обычные львы, каких можно увидеть в зоопарке в Денвере, но в то же время не совсем обычные. Свободные, величественные, спокойные, живущие в своей среде обитания. Львица отправляется на охоту, медленно подкрадывается к небольшой группе антилоп и лошадей, пришедших на водопой к реке.

Над вороном — его вороном — мелькает тень, и черная птица в панике начинает молотить крыльями, уходя в сторону. Мелькнувшая тень — это огромный лысый орел, он кружит высоко в небе, высматривая львенка. Паха Сапа недоумевает — неужели орел, пусть даже и такой большой, наберется наглости и попытается украсть хотя бы самого малого из львят, за которыми зорко присматривают родители?

Паха Сапа достаточно долго прожил на этом свете и знает, что любое плотоядное убьет и съест кого угодно, если у него будет хоть малейший шанс. А еще он знает, что иногда убийство даже среди самых прагматичных птиц и больших животных совершается ради восторга убийства, а не из-за голода.

Паха Сапа видит крупных животных, которых даже не может опознать, — что-то похожее на очень длинношеего верблюда; потом еще каких-то зверей — размером с небольшого бизона, широконогие, длинношеие, с маленькими головами, они с комической медлительностью ленивца идут через кустарник к деревьям.

Паха Сапе хочется думать, что это ему снится, но он прекрасно понимает, что никакой это не сон. Верблюды, ленивцы, табуны странных маленьких лошадей, неуклюжие мамонты, а еще крадущиеся львы, ягуары, громадные гризли — все они реальны в этом мире, в каком бы далеком прошлом этот мир ни находился. Это видение, а не сон.

Появление орла, видимо, напугало его ворона, и теперь тот летит на юг мимо Медвежьей горки к Черным холмам, все время набирая высоту. Горы Рашмор не существует. Гора Шесть Пращуров — целая и нетронутая.

Но прежде чем ворон покинул прерию, равнины, лес и реку, Паха Сапа успел увидеть напоследок что-то странное — небольшую группу человеческих существ, приближающихся с севера. Это были не икче вичаза и не какое-либо другое племя или род, знакомые ему, — у них волосатые лица, они одеты в грубые, плотные звериные шкуры, а в руках держат копья гораздо более примитивные, чем когда-либо делали индейцы Равнин.

Кто они — предки предков его предков или просто чужаки? Но он уверен, что они только теперь пришли сюда с севера после многих лет скитаний по землям, недавно освобожденным отступившими ледниками и морями.

И — в этом он был уверен, совершенно не понимая, откуда эта уверенность берется, — спустя несколько поколений после прибытия этих волосатых людей в Новый мир все большие хищные четвероногие и большие травоядные, которых он только что созерцал с такой радостью (львы, верблюды, слоны-мамонты, гигантские ленивцы и даже лошади), будут истреблены и здесь, и повсюду в Северной Америке.

Впервые за шестьдесят лет Паха Сапа увидел правду, стоявшую за правдой его видения каменных гигантов вазичу.

Пожиратели жирных кусков, истребив бизонов, всего лишь продолжили линию, начатую всерьез десять тысяч лет назад предками Паха Сапы и их более ранними предшественниками, — линию на истребление всех крупных, больших видов, которые развивались на этом континенте.

Старейшины икче вичаза (теперь, во времена Паха Сапы, превратившиеся в кривоногих подражателей ковбоев) сколько угодно могли встречаться во время торжественных, похожих на представление советов, искалеченные артритом старики могли целые дни проводить в парилках, наряжаться в старинные одежды с бисером и перьями, как их недавние предки, льстить себе речами о том, что в прежние времена они имели духовное превосходство, что их племена были защитниками мира природы. Но… на самом деле… именно они и все те, кто был до них, их почитаемые предки и те волосатые незнакомцы, которые, возможно, вовсе и не были предками, истребили навсегда прекрасные виды слонов-мамонтов, верблюдов, львов, кустарниковых быков, [135] гепардов, ягуаров, ленивцев и гигантских бизонов, рядом с которыми нынешние выглядели как телята, не говоря уже о виде малых выносливых лошадей, который развился здесь и был уничтожен людьми задолго до того, как испанцы завезли сюда их европейских собратьев.

Ворон теперь взлетел очень высоко, а сердце Паха Сапы упало очень низко.

Под ними освещенный солнцем море-океан времени, волны нахлынули снова, окружили Черные холмы, а потом медленно отступили.

Ворон опять пикирует.

Даже с высоты, откуда видна кривизна горизонта, Паха Сапа видит, что он спускается в недалекое будущее его собственной эры. Еще он знает (не зная откуда и не видя никого, у кого можно спросить), что сейчас все еще суббота, пятое сентября, хотя какого года, века, тысячелетия или эпохи — это ему неведомо.

В Черных холмах четыре каменные головы горы Рашмор сияют, как мужские плеши на солнце. Дальше к югу сияет более белый гранит, [136] словно искалечили еще одну вершину горы, но ворон направляется не туда, а Паха Сапа не видит того, на что не смотрит ворон.

Медвежья горка находится на своем месте, хотя даже с большой высоты прекрасно видно, что большинство сосен внизу и на хребтах сгорели. Это не волнует Паха Сапу: пожары с прерий бушевали на Мато-пахе так часто, что об этом знает один лишь Всё, если только Тайна ведет счет пожарам.

Но города и городки вазичу теперь гораздо крупнее — Рэпид-Сити, Бель-Фурш, Спирфиш, даже крохотный Кистон-на-Холмах, — а между разбросанными повсюду городками в окнах бесчисленных ранчо, дворовых построек, складов, домов и новых сооружений играют солнечные блики.

Ворон летит на север, как он делал это несколько минут и одиннадцать тысяч лет назад.

Паха Сапа видит, что Великие равнины нарезаны на геометрически правильные участки в еще большей мере, чем при его жизни. В этом не столь далеком будущем по крайней мере один из хайвеев имеет четыре широкие полосы, по две в каждом направлении, и разделительную линию из бурой травы посредине; похоже на то, что он видел на фотографиях в газетах — такие футуристические хайвеи строились в Германии, где они сначала назывались Kraftfahrtstrasse, когда в 1931 году была завершена первая четырехполосная дорога между Кельном и Бонном, но теперь (на протяжении только что закончившейся жизни Паха Сапы) Гитлер торжественно называет их Reichsautobahn, что Паха Сапа перевел как нечто вроде «Свободные дороги рейха». Немецкий канцлер заставляет свой ввергнутый в пучину депрессии народ строить все новые и новые автобаны по всей Германии, и «Нью-Йорк таймс» высказала предположение, что не в последнюю очередь такие четырехполосные шоссе можно использовать для быстрого перемещения войск от границы до границы.

Новый автобан, который странным образом закольцовывает Черные холмы по самим обочинам древней Беговой Дорожки лакотских преданий, заполнен грузовиками и легковушками в такой степени, какую Паха Сапа и представить себе не мог. Даже в Нью-Йорке 1933 года не было такого безумного движения. Легковушки, грузовики и какие-то штуки неопределенной формы, которые несутся на восток и запад по четырем длинным изгибающимся полосам, выкрашены во все цвета радуги, притягивающие к себе солнечный свет.

Паха Сапа застал эпоху бума американских железных дорог — «железного коня», говорили Сильно Хромает и другие вольные люди природы еще до Паха Сапы, — дорог, которые, безусловно, были самым быстрым видом транспорта, и ему теперь трудно представить, что вскоре эти автобаны оплетут всю Америку. («Если только, — вдруг осеняет Паха Сапу, — Великая война в недалеком будущем, немногим спустя после его смерти, не вернется снова и Германия на сей раз не одержит победу и не оккупирует США».)

Но прерию под ним, видит он, когда ворон спускается ниже, оккупируют вовсе не немцы — домашний скот.

Скот — эти глупые грязные животные, появившиеся в Европе, или Азии, или еще где-то, — заполняет прерию, и та уже не в силах прокормить такое количество. Когда Паха Сапа работал на ранчо Донована («Плохо работал, — признает он, — из него так никогда и не получился хороший ковбой»), то улыбался, слыша, как хозяин и другие старики рассуждают о «великой старой традиции» разведения скота на Западе. Старейшей из этих традиций было от пятидесяти до семидесяти пяти лет.