Чтение онлайн

– Все, подох, – сказал Куницын, разочарованный тем, что расправа произошла так скоро и неинтересно. – Я бросил все дела, приехал сюда, думал, ты повеселее что придумаешь. Ладно, – споря с самим собой, сказал он вслух, – надоело уж тут мерзнуть. Задубел на ветру, погода не для веселья.

– Да, концерт окончен, – разводной ключ полетел в лужу, подняв фонтанчик темной воды. – Такой талантливый певец помер. Еще один хороший человек ушел от нас.

– С самого начала было ясно, что этот придурок ничего не знал, – Куницын выплюнул окурок.

– Смотри-ка, – Трегубович показал на распластанное тело. – А он жив.

– Умер, – Куницын брезгливо поморщился. – Как ты выражаешься, ушел от нас. Вон, у него в голове дыра какая.

– А почему тогда у него ноги трясутся? Значит, он жив, не умер. У мертвых не трясутся ноги.

– Это судорога.

– А я говорю, у него ноги трясутся. Он жив.

– Нет, он умер. И вообще, кончайте тут без меня.

Куницын отошел назад, к своей машине, раскрыл дверцу и, сбив прилипшую к подметкам грязь, сел за руль. Автомобиль круто развернулся, выплюнув из-под задних колес темное месиво, и через несколько секунд исчез в лесопосадках. Трегубович, опустив руки, продолжал стоять над телом, наблюдая за тем, как мелко вздрагиваю ноги Головченко. Почесав затылок, Трегубович, наконец, сдвинулся с места, обыскал карманы куртки, сброшенной с себя певцом, выудил из лужи пиджак, а из его внутреннего кармана бумажник и паспорт. Постояв минуту в раздумье, Трегубович подошел к «Жигулям» сзади, открыл багажник и вытащил с его дна длинную капроновую веревку. Вернувшись назад, он присел на корточки, сделал на конце веревки скользящую петлю и, просунув в неё щиколотки Головченко, стянул узел. Другой конец веревки Трегубович привязал к заднему бамперу «Жигулей».

– Запарился я с этим чертом, – усевшись на переднее сиденье рядом с Васильевым, Трегубович с чувством хлопнул дверцей. – Дрыгает ногами – и все тут. То ли помер, то ли жив еще, понять не могу. Вы бы вышли, посмотрели.

– Чего я там не видел, – отмахнулся Васильев.

– Тогда поехали, – Трегубович стер тряпкой с пальцев и ладоней брызги грязи и крови. – Так он пел душевно, что мне его даже жалко стало. Честное слово. Нет, не его, самого себя жалко стало. Почему так? Почему стало жалко себя самого? Не понимаю.

Васильев, уже раздраженный многословием, готовый к тому, что Трегубович сей же момент выдаст очередную порцию слезоточивой романтической чепухи, не ответил, только зло покосился на молодого человека. Машина, набирая ход, покатила дальше по грунтовке. Трегубовичу, переполненному эмоциями, не сиделось на месте. Он часто оглядывался назад, каждый раз убеждаясь, что ноги певца не выскользнули из петли, а тело, привязанное веревкой к бамперу, похожее на неестественно длинный грязный мешок с картошкой, продолжает волочиться за машиной. Вскоре непоседливому Трегубовичу надоело вертеть головой.

– Я вот всю жизнь на гитаре хотел выучиться, – сказал он. – Песни петь, играть. А музыкального слуха у меня как назло нет. То есть слух имеется, но оставлять желать лучшего. Так один специалист сказал из консерватории. Но ведь можно на музыкальных инструментах и без слуха играть. Как вы думаете?

– Если очень захотеть, то можно, – кивнул Васильев. – Только хотеть надо очень сильно. И, главное, слушателей найти благодарных, которые твою музыку вытерпеть смогут. Тут нужны терпеливые люди, с железными нервами.

– Может, я для себя играть буду. Может, мне слушатели и не нужны.

– Только для самого себя играть – это не интересно, – упрямо помотал головой Васильев. – Интересно для слушателей.

– Слух дело наживное, – заключил Трегубович. – Его и развить можно. Так мне сказали. Вон один музыкант вообще глухой был, так музыку сочинял. Нет, слух дело наживное.

Трегубович открыл крышку бардачка, запустил руку в его темную глубину и вытащил губную гармошку, хромированные бока которой можно было использовать вместо зеркала. Он тихо подул в отверстия. Инструмент издал звук, напоминающий жалобный гудок утлого пароходика, уходящего от причала в неизвестность могучей сибирской реки. Трегубович бросил гармошку обратно в бардачок и хлопнул его крышкой.

«Жигули» остановились, не доехав нескольких метров до края песчаного карьера. На этот раз Васильев вышел из машины. Трегубович выбрался следом, щелкнул кнопкой выкидного ножа, отрезал веревку от бампера, держась за её конец обеими руками, с натугой подтянул тело Головченко к обрыву, смахнул рукавом со лба капли пота.

– Что, все ещё сомневаешься, мертвый ли он?

Васильев вынул из кармана сигареты.

– Теперь чего сомневаться? С первого взгляда видно, откинулся земляк.

– М-да, в таком виде его мать родная не узнает, – Васильев вздохнул. – Просто большой кусок очень грязного мяса. Бедняга, все кишки растерял по дороге.

Ногой Васильев столкнул тело с края обрыва.

«Жигули» сделали круг у кинотеатра «Зенит», Васильев зарулил в темную арку на задах магазина скобяных товаров, вышел из машины. Трегубович, успевший вздремнуть обратной дорогой, вылез следом. Похолодало, тротуар покрылся ледяной коркой. Узкие подслеповатые окна пятиэтажных шлакоблочных домов, обступивших унылый голый дворик, светились розовым светом ранней зимней зари.

– Жрать охота, – Трегубович зевнул во весь рот, чтобы окончательно проснуться, сделал отмашку руками и снова зевнул. – Почему-то после таких дел меня в сон клонит.

– Сейчас спать некогда, – сказал Васильев. – Нужно решить, кто из нас пойдет навестить эту бабу, тещу Головченко. Вдвоем туда соваться рискованно, слишком уж приметное явление. Соседи наверняка запомнят двух мужиков, которые пришли к старухе в гости. Один – это, может быть, почтальон или работник собеса. А двое, нет, это всегда подозрительно.

– А может, она ни такая уж старая, – заулыбался Трегубович. – Может, она, наоборот, в самом соку. В самом расцвете. Этот, как там его, вы сами говорили, бальзаковский возраст.

– Если у тебя такие мысли в голове, похабные мысли, пойду я, – нахмурился Васильев.

– Ладно, не трону её, – Трегубович сделал новую отмашку руками. – Ну, в этом смысле не трону, в похабном. А то экспертиза покажет, что перед смертью баба имела половое сношение. Зачем засвечиваться, правда?

– Правильно, – Васильев прикурил сигарету. – Представь себе ситуацию. Теща пилит зятя за то, что тот работает в кабаке. Она считает, что эта работа для людей низшего сорта. Может, на самом деле она так не считает, наоборот, радуется тем деньгам, что Головченко приносит. То есть приносил. Тем не менее, продолжает его пилить. Наверняка все эти сцены происходили и при посторонних людях. Следствие получит этих показания свидетелей. Короче, в один прекрасный день Головченко, переутомившийся на работе, во время очередного скандала не выдерживает пустых упреков и оскорблений женщины, которую он и так уже давно ненавидит. И все. Женщина умирает. Другие версии менты даже сочинять не станут.

– А натворить Головченко должен именно опасной бритвой?

– Скорее всего, да, – кивнул Васильев. – Скорее всего, Головченко схватился именно за опасную бритву. Сперва оглушил бы её тяжелым предметом. Утюгом или сковородой, а потом взял в руки бритву. Много красного вещества выделяется, зато наверняка. Он, понимаешь ли, ей голову назад заломил и того… Со всеми вытекающими. Потом дождался, пока она изойдет кровью, вздохнул, может, и всплакнул даже. Не каждый ведь день он человека режет. Наконец, сообразил: тут о себе надо думать, о будущем своем светлом, а не вздыхать по покойнице. Решил, кабаков в России много. Пока на дне полежу, а потом свою копейку найду, где замолотить. И пошел себе, и пошел, и пошел подальше… Так оно и было. Так все это и случилось