Чтение онлайн

Ночевал у костра сразу, как спустился с плато в верхнее урочище Чинджоу. Бросало в жар и холод. Снегу здесь было особенно много, и после того, как весь день брел по цветущей зеленой долине, от снега и холода тошнило.

Так и не уснул ночью, дремал по несколько минут, холод и затекшие суставы снова тревожили, мешали. И в голове вертелись мысли и страхи, — Тахир очень испугался того, что он сходит с ума.

Он заблудился. Раньше, чем нужно, полез штурмовать хребет, потому что выбирал, где снега поменьше. А спустился в другое, ведущее совсем не туда ущелье. Оно увело его от долины Бутаковки. Карта сразу потеряла смысл — он не мог найти себя на ней. Пришлось карабкаться на приличную гору, на вершину, чтобы узреть и узнать пик Жингаши. И до него еще было очень долго идти.

Движения давались тяжело — он выдохся. Не так физически, как морально, веру в себя потерял. Духом пал, и никакие внушения, разговоры с самим собой не помогали. Ему опостылел тяжелый путь, хотелось просто сесть, где посуше, сидеть под ярким солнцем. Отыскать кусты с подсохшими ягодками, медленно и с наслаждением собирать. У него еще оставался отцовский кинжал, — оружие спровоцировало на бесплодную и очень утомительную погоню за жирным огромным сурком. Тот долго носился вверх-вниз по склонам и внезапно на чистом месте испарился под землей. В нору забился — и где-нибудь вылез через запасной ход. Жирный, здоровый, шашлык из него получился бы… Запах и вкус сбежавшего шашлыка тоже терзали воображение.

Жиром сурка в Казахстане лечили туберкулез, астму, вообще слабогрудых. Тахир укорял себя, что не натопит жира, не отнесет сыну. Сынок болезненный, а так сразу бы вылечился. И сам папаша бы оклемался — сухой кашель появился, знобило непрерывно. И солнце жарит так, что волдыри на кистях, на лице (марли и очков не сберег, ночью где-то все потерял), — а холодно ему, не согревает солнце. Вблизи грохочущей речки вообще противно становится.

А шайтан был где-то рядом. Пас Тахира, как бродячего, удравшего из отары барана. Потому что опять столкнули его с Черным Альпинистом.

Тахир спустился в Бутаковское ущелье. До Евсея оставалось километров десять. Снега в низине было немного, лишь у реки пятнами лежал, так что идти было нетрудно. Он позволил себе отдохнуть: помылся в речке по пояс, а то собственная вонь мешала, выбрал камень у реки погорячее, растянулся на нем, прикрыв лицо курткой. Согрелся немного, водяная пыль приятно освежала грудь и руки. Рядом загремели камни, лениво приподнял голову посмотреть.

Метрах в двадцати от него маньяк — голое черное наваждение с телом, прижатым одной рукой к бедру, — спускался к воде. Женщина, постарше той, что похитил Тахир, с распущенными черными волосами, с исцарапанным и истерзанным обнаженным телом, была похожа на сломанную куклу, которую волочет ребенок. Жива или мертва, Тахир не мог разобрать. Маньяк остановился, посмотрел на него, решая, опасен ли Тахир, — вынес успокоительное решение, пошел дальше. Тут женщина зашевелилась и застонала. Тахиру было страшно, но он вдруг не захотел, чтобы она умерла. Не захотел опять видеть смерть или участвовать в ней, пусть и пассивно. Встал, показал нож и хрипло крикнул:

— Эй, отпусти!

Альпинист не обращал внимания. Тахир поднял камень, метнул в бредущего. Камень попал в подстреленное плечо, — маньяк взвыл, отпустил тело, и оно упало, глухо ударившись о камни. Альпинист развернулся к Тахиру, с удивлением и яростью рассматривая то его, то плечо. Тахир и сам отчетливо видел, как из раны выплескивается желто-серый гной, струйкой стекает по торсу, впитываясь в курчавые заросли на груди. Альпинист сделал несколько шагов к Тахиру, у которого нож выдвигался по направлению к маньяку.

Но что-то вдруг изменилось. Тахир вглядывался в черты сумасшедшего мужика, — Черный Альпинист криво ухмылялся, отчего покрытое бородой и шрамами лицо неестественно искажалось. У него были голубые пустые глаза, белые длинные волосы топорщились на ветру, напоминая прически библейских пророков.

— Нет, — прошептал Тахир, отступая и роняя нож, — только не это… Аллах, только не это…

Маньяк вытянул руки, чтобы его схватить. Тахир увернулся и с воплем бросился бежать. Он струсил, он никогда в жизни ничего, даже встречи с трупом отца, так не пугался. Он был потрясен до самой глубины рассудка или остатков такового…

Возможно, это была погоня или меланхоличное упрямое преследование. Или им просто надо было в одну сторону. Сил и ужаса хватило Тахиру, чтобы бежать вверх по долине полчаса. Затем он упал без сил. Дополз до воды, смочил голову, отдышался, встал и пошел к дому Евсея. Второй раз решился передохнуть не скоро (времени он уже не мог замечать), но скоро начинался вечер, солнце от Жингаши переместилось к западным кривым вершинам-братьям (сдвоенные пики Чимбулака), а снега на тропе было уже по колено. Снег жег пальцы на ногах, обнажившиеся сквозь рваные брюки щиколотки, — сдало за эти дни хваленое его снаряжение. Опять упал он возле водопада, недалеко от седловины хребта, ведущего к пику Пионера.

Около того водопада, где когда-то купалась Марина.

Он курил, развалившись на спине, на мокрой траве с редкими пушистыми стебельками эдельвейсов — они кончали отцветать. Пускал струи в небо — пустое, поблекшее от дневного жара синее небо. Всего лишь за три-четыре дня горный пейзаж настолько стал им ненавидим, что сейчас глаза его отдыхали.

Когда губы вторично обожглись об окурок, выбросил его, сел: осмотрел широкое русло долины, годное для съемки ковбойской погони; на два-три километра долина лишь ширилась, разжимая клещи двух гребней, не петляя и не впуская в себя ребристые отроги. Глаза у Тахира видели гораздо хуже, будто занавешенные несколькими слоями паутины, но он им поверил — невдалеке, за тысячу метров, увидел стоящую у реки черную обнаженную фигурку. Человек склонился над водой, встал и вышел на тропу — пошел в его сторону. Это был Альпинист, он шел следом за Тахиром. Надо было драпать.

Тахир только сейчас вспомнил, что, как последний идиот, проскочил свой собственный тайник с оружием. Когда еще он сможет туда вернуться? Если дойдет живым до Евсея и отлежится. Если Альпинист не зайдет к Евсею и не прикончит его там. Евсей эту затею пресекать не будет, Евсей рад будет, безумно, выстраданно порадуется.

Альпинист брел не спеша, медленно ковыляя и покачиваясь, иногда хватался за простреленное плечо. Это Тахира приободрило, он постарался идти быстрее, чтобы хоть успеть затеряться за ближайшим отрогом, а не оставаться в зрительном контакте.

И он заставил себя идти, идти быстро. Временами казалось, что ему вырывают мышцы из бедер. Кололо в животе, иногда желудок выплескивал в рот желчь, и он сплевывал желтую горечь на талый синеватый снег.

Снял и бросил куртку. Выбросил в сугроб гранату, потому что была тяжела и левый бок уставал намного больше. Поднял из-под ели и сжал в зубах крепкую палочку — для концентрации, так его, маленького, когда-то учили ходить по горам двое дедушек. Они пасли баранов на дальних плоскогорьях Нарынкола.

Упал опять буквально в виду дома Евсея, — опять валил из трубы дым. Тахир хотел налечь на ствол юной елочки, чтоб подержала его (а она, как все бабы, оказалась хитрой), свалился, откатился под корни огромной старой ели, пнувшей ему по ребрам старыми сухими сучьями. Понял, что нет сил встать. Был поздний вечер, ночью он здесь замерзнет. Надо было пройти эти метры. Ползти? По снегу толщиной в метр? Он пошарил руками вокруг, обвел глазами уютную крохотную полянку под зеленым сводом из сухой хвои, — пальцы легко углублялись в нее, глубоко, там и внизу было сухо. Соорудить костер? Сгорит.